Он сделал шаг назад, еще шаг, обернулся к зевакам, которые начали вокруг нас скапливаться. Выставил нож перед собой, как поп, изгоняющий бесов распятьем. Я рванул к нему, взял руку в захват, ударил предплечье о колено — нож выпал. Хрустнул локтевой сустав. Руся взвыл, хватаясь за покалеченную руку. Запрыгал, вереща:

— А-а-а! ААААА!!!

Я придал ему ускорение пинком под зад, повторил, обращаясь к зевакам:

— И правда ведь как настоящий, да? — Обведя их пальцем, я расхохотался: — И вы все — фантомы! Пошли вон отсюда! Что вытаращились? Это мой разум, пошли из него на хрен!

По идее они должны были исчезнуть.

Но долбанные фантомы вели себя, как живые люди: не истаяли, а зашушукались и начали расходиться. Я посмотрел на свои белые нежные ручки. Сколько мне лет? Четырнадцать или пятнадцать?

Подняв нож, я склонился над все еще валяющимся Зямой и заорал ему в ухо — он подпрыгнул, казалось, из горизонтального положения, забыв о том, что собрался помирать, и понесся прочь. Я погнался за ним, размахивая своей сумкой.

— Стой, собака ты сутулая! Стой, я сказал! Готовь принимающее отверстие, куда я буду совать нож!

Догонять его я не собирался, тем более использовать нож таким образом.

Просто шугануть хотелось, уж больно они разошлись в моей голове. Я здесь хозяин, пусть и пару секунд, и нечего тут!

— Тебе конец! — крикнул Руся издали. — Оглядывайся!

Я показал ему средний палец.

Зеваки начали расходиться, ворча и качая головами. Будто стая рыб, меня обтекла толпа разнокалиберных младшеклассников, шедших на остановку. Я не удержался, схватил одного малого за портфель — коричневый, видавший виды, с медвежатами. В первом классе у меня был такой же, только с зайцами.

Пацан замер, испуганно на меня глядя, потянул портфель на себя."

"Как же, черт побери, все реально! Я ущипнул себя за плечо — больно! Лизнул кровь на пальце — соленая. Неужели секунды агонии могут растянуться так надолго?

Из школы вышли мои одноклассницы: Фадеева, шлюха малолетняя, красотка деревенского пошива — Юлька Семеняк со стоячей челкой, обильно спрыснутой какой-то гадостью. Хвостом плелась Любка Желткова — вечно замызганная, в обносках.

— Девки! — я направился к ним, раскинув руки.

Одноклассницы опешили.

— Сдурел? — спросила Семеняк, голос у нее был, как у девчонки, которую я помнил. — Мартынов, кто тебе башку разбил?

— Боевое ранение, — ответил я, подошел к Любке и сгреб ее в объятья.

От нее пахло молоком и овсяным печеньем.

— Отдашься мне?

— Идиот! — Она попыталась меня оттолкнуть, но я поцеловал ее в губы, а потом отстранился сам и сказал Фадеевой: — От тебя не возьму, и не надейся!

Я вел себя так, как никогда не вел ни во взрослой жизни, ни в детстве. Всегда хотелось примерить роль трикстера.