С ревом и яростным гудением несся по освобожденным путям состав, и что там было, по ту сторону, куда покатилась «Победа», не видать…
— Живы? — спросил Пельмень, отнимая руки от головы.
— Мы-то да, — промямлил Яшка, — а эти, в машине?
Колька сплюнул:
— А и пес с ними.
Пролетел поезд, тихо-тихо стало, как на кладбище.
Осторожно, точно из окопа, они поднялись — и никакой машины не увидели, только две фигуры маячили в тумане на той стороне переезда. Одна из них, свистнув, радостно отметила:
— А вот и вся гоп-компания. Живы?
— Сорокин, — зачем-то сообщил Колька и подтвердил, что да, живы.
— Тогда мухой сюда, помощь нужна, — позвал капитан.
— Мне тоже, — проворчал Пельмень, морщась, зажимая локоть, — твою ж… хорошо еще в ватнике. Болит, зараза. Гля, что там?
Рукав был в клочья, но при беглом осмотре крови не было видно."
"«Победа» лежала кверху брюхом в кювете, беспомощно вращались колеса, потрескивали, остывая, металлические кости. Держа оружие наготове, Акимов спустился в яму, заглянул в одно окно, пробитое пулей, во второе, разбитое. Встав на коленки, пошарил в салоне и, достав наган, протянул Сорокину.
— Там? — приняв, спросил капитан.
Сергей подтвердил:
— Оба тут. Вроде шевелятся, живы. Только не вытащить, они наручничками друг к дружке прикованы, прям шерочка с машерочкой…
— Проказники.
— А вот, ловите, Сергей Палыч, — с готовностью отозвался Анчутка, кидая ему кожаную колбаску.
Акимов, поймав ключницу, открыв, отыскал нужную отмычку, полез обратно в салон.
И снова Яшке досталось по шее, теперь от Сорокина:
— Опять за свое?
— Ага, — ухмыльнулся он, — и чего?
— Если вовремя, то ничего, — признал капитан, — давайте уж, раз-два, взяли…
Совместными усилиями выволокли обоих, бесчувственных, но целых, уложили мордами вниз на дороге, сковав каждого отдельной парой наручников.
Сорокин, пожимая руки всем поочередно, признал:
— Выступили вы знатно, выношу благодарность. А теперь по домам. Николай, по дороге звякни ноль-два, добро?
Колька пообещал.
Дождавшись, пока ребята скроются из виду, Сорокин с удовольствием отвесил по шее и Акимову.
— Ну вот и смекай, недоопер, к чему привело твое прекраснодушие, — назидательно говорил он, пока лейтенант подбирал фуражку, — так бы, может, Шамонай уцелела, все одним трупом меньше, не говоря о всяко-прочем и некрасивом.
— Так они ж сами.
— Цыц.
Акимов, все-таки желая что-то сказать, открыл рот. Но, повинуясь грубому жесту, изображенному начальством, закрыл послушно. Сорокин одобрил:
— Во, молодец. Дурак — что телок, облажался — стой смирно.
…С огромным удовольствием сдали обоих задержанных муровской команде и побрели обратно.
