— Ведьма сгубила две невинных души — женщину и ее нерожденного ребенка.

— Отче, мне жаль, что так вышло. — Рамон выдержал взгляд священника. Неторопливо встал не забыв изобразить слабость, прошел к столу. Шкатулка открылась с легким стуком. — Если бы я знал, что так случится — убил бы ведьму сам. Увы, лишь господу ведомы судьбы людские. Когда казнь?

— Вчера вынесли вердикт о ее виновности. И передали светским властям: да свершат милосердно и без пролития крови. Полагаю, как водится, отложат исполнение на три дня.

Рамон кивнул вытащил из шкатулки кошель, взвесил в руке.

— Я подумал вот о чем: эта ведьма использовала нечистую силу, чтобы спасти меня и маркиза — значит, получается и мы замараны. Я приму епитимью на твое усмотрение, и… Вот. — Он протянул кошель Сигирику. — Полагаю, это пожертвование явит мое раскаяние."

"— Епитимью… — кошель исчез в складках одеяния. — Будешь поститься сорок дней, и перед сном читать молитвы господу нашему, пока не истает свеча.

— Как скажешь, отче.

— Что ж, мы отдали должное телу, поговорили о душе — расскажи теперь, как вы тут живете.

Еще с четверть часа Рамон рассказывал, сколько — если господу будет угодно — снимут с полей, что найденный оружейник превосходен, а вот кухарку пора прогнать, стала нерадива, сколько заказано гобеленов и сколько тюков шерсти настрижено с овец. Сигирик слушал, устремив взгляд в одну точку, изредка кивая. Наконец, он поднялся.

— Рад был повидать тебя, сын мой. Но пора и честь знать — впереди дорога.

— Не смею задерживать.

Он проводил священника до экипажа, дождался, когда закроют ворота.

— Седлать коня, живо! И сменного!

— Что стряслось? — Бертовин, как всегда, появился откуда ни возьмись. — Куда несет одного?

— В Аген.

— Это я понял, больше некуда. — Он взбежал по лестнице следом за Рамоном. — Объясни толком.

Рамон объяснил.

— Плохо дело. Я с тобой.

Спорить Рамон не стал.

Он не запомнил ни сколько времени заняла дорога, ни сколько раз меняли коней. Очнулся лишь, увидев недоумевающие взгляды дворцовой стражи — нечасто к воротам подъезжали взмыленные всадники на таких же взмыленных скакунах. Выбрался из седла, вызвал дворцового камердинера. И даже не успел как следует порадоваться тому, что может просить у герцога аудиенции в любое время.

— Судя по твоему виду — рассказали. — Начал Авгульф, едва они обменялись подобающими приветствиями. — Но я думал, ты больше не интересуешься этой женщиной.

— Не интересуюсь. Но и не верю. — Как хорошо, что они были одни. Не придется говорить обиняками.

— Она призналась.

Рамон закрыл глаза. Плохо. Теперь ничего не попишешь. Но почему-то уверенность в том, что девочка невиновна, никуда не делась.