20
0Врываюсь в следующую белую дверь — спальня, но тоже странная, с ремешками какими-то, кнутами, по стене развешанными. Четвертая дверь — ванная, громадная, с бассейном посредине, но… но никаких, мать его, удобств!
— Да что это за хрень вообще! — сорвался кто-то на истерический вопль.
Я сорвалась, каюсь.
— Какой д-д-диби… — вспомнила, что снежные к оскорблениям неравнодушны, могут еще и из любовниц исключить до обнаружения мной требуемых удобств и исправилась: — добрый человек вообще тут все проектировал?!
Ответа не последовало, хотя народу столпилось в помещении изрядно, я же, алчно озираясь, узрела еще одну дверь.
Свершилось!
Комнатка была маленькая, уютненькая, и да, тоже белая, зато в ней имелось все, что так требовалось.
Через несколько минут, совершено спокойная и адекватная, я вернулась в то помещение, куда ввалилась, дверь на себя потянув, оглядела присутствующий народ (явно какие-то из болотных помесков, иначе откуда смуглая, почти зеленая кожа и жуткие, совершенно желтые глаза без зрачков, и грозно вопросила:
— А кормить меня скоро будут?!
После моего вопроса одна бабулька повернулась к другой и шепотом вопросила:
— Снежные новое государство захватили с населением неадекватным?
— Нет, вроде, — не слишком уверенно ответила ей вторая.
Все вновь уставились на меня.
— Эта не из тех ли племен будет, что по реке Версянке живут и по лету с ума сходют? — снова та самая неугомонная бабуля.
Ответила ей я, и ответила решительно и грозно:
— Нет, бабушка, мы не из тех мест будем, мы гелленские.
— Правда? — искренне удивилась старушка. — А что, и до низинных мест дурман-трава дошла?
Она это серьезно сейчас спросила?! Дурман-трава вещь особая — живет себе круглый год и в ус не дует, в смысле не мешает, никому, но вот в срединный летный месяц ка-а-ак зацветет, как начнет пыльцу разбрасывать, так народ вмиг дуреет и ходит сопливый, красноносый, красноглазый и… дурной, как есть дурной.
