***

Сноходца, видимо, совсем недавно достали из кошки. Это был рутинный метод транспортировки монад — необычно ведущий себя человек может привлечь лишнее внимание, но кому есть дело до глупого зверя, голосящего в клетке. Стоило приблизиться к забившейся в угол фигурке, как она проворно опустилась на четвереньки, зашипела и выгнула спину дугой. Потом, опомнившись, заклокотала что-то на певучем спиритическом эсперанто, которое он без особых успехов учил уже второй год. Неудивительно, что суеверные люди принимали его то за древнегреческий, то за древнеарамейский, то за особое бесовское наречие, на котором одни демоны просят других прибавить огня под адскими котлами. Язык, который из неведомых пределов принесли в этот мир монады, казался и странно, по какой-то многовековой памяти знакомым, и в то же время не похожим ни на один из человеческих.

— Ты плачешь, — сказал он чрезмерно отчетливо, как обычно говорят с иностранцами или слабоумными, и провел ладонью по своей щеке.

Чахоточная на вид девочка с жидкими встрепанными волосенками затихла, дотронулась до лица, повторяя его жест, и озадаченно посмотрела на мокрые пальцы. Понюхала их, потом лизнула. Кажется, она не вполне понимала, откуда взялась эта теплая вода.

***

Он действительно совершенно не умел обращаться с этими тварями, тем более — приручать их или, как обтекаемо выражалось Начальство, «ставить на службу человечеству». Сперва он их ненавидел и боялся до такой степени, что при одной мысли о них буквально останавливалось дыхание. А ведь прелестные сестрички милосердия так долго учили его дышать заново, когда он очнулся в лишенной окон палате с пылающим углем в горле и зияющим провалом в памяти. Он даже решил, что по-прежнему находится в психиатрической лечебнице, и никак не мог взять в толк, почему же его отвязали от койки. Сестрички, похожие между собой как близнецы, беззлобно потешались над его недоумением, уверяли, что худшее позади, что он свободен — ну, почти свободен, хихикали они, переглядываясь, — и самое главное — полоскать горло микстурой и не забывать дышать.

Он не знал, где именно находилась палата и как он попал из нее в поезд до Берлина, — на этом месте в памяти темнел очередной провал. Дальнейшие отчетливые воспоминания начинались уже с полутемного купе, в котором он ехал со своим наставником в духовидении господином Канегисером и его помощником Иеремией. Господин Канегисер утверждал, что имя тот получил в честь философа Бентама, однако звал его запросто Еремой.