"

"И с чувством какого-то особого метафизического омерзения Хозяин смотрел, как понятное и добротное человеческое лицо будто заволакивается плотным мерцающим туманом, превращаясь в овальное облачко, украшенное все теми же замечательными генеральскими усами…

***

К моменту, когда Начальство решило свести его с необъезженным сноходцем, он уже привык и к легким монадам, и к тяжелым духам, и даже к криксам, состоявшим, как полагали теоретики духовидения, из чистого звука. Не то чтобы он стал хорошо в них разбираться или видеть дополнительные категории, просто ему наконец-то удалось свыкнуться с самим их наличием. Свои немногочисленные знания о том, как устроено взаимодействие людей с монадами, он доносил до новоприбывшего существа со всем старанием неофита.

— Ты больше не сможешь покинуть материальный мир, — терпеливо объяснял он безмолвной девочке. — Для воспрепятствования этому у тебя была изъята частица. Частица тебя отделена и хранится у нас, ты не можешь уйти, ты понимаешь меня?

Девочка закатила глаза и брякнулась на пол. Хозяин достал из кармана пентагерон из сплава Келли — по крайней мере, господин Канегисер, которому принадлежала эта подвеска в форме пятиконечной звезды с прозрачным кварцем в центре, называл ее именно так — и приложил к покрытому испариной детскому лбу:

— Солпетаэ гахэ…

Едва он успел произнести «адана», как девочка забилась в судорогах, вытаращив на него полные ужаса глаза. Она пыталась что-то сказать, но не могла разжать стиснутые зубы. Господин Канегисер изобрел для этого состояния термин «телесная паника» и объяснял, что ощущения насильственно возвращенной в тело монады порой сравнимы с испугом человека, очнувшегося в заколоченном гробу.

Позже Матильда объясняла ему, что это ближе всего к человеческой клаустрофобии, боязни тесных и безвыходных пространств, и приступы такого страха в первые минуты пребывания в ловушке тела действительно нестерпимы.

Устыдившись и ощутив себя извергом, забавы ради истязающим безответное создание, он неловко опустился на колени и приподнял девочку с пола. Она была холодная, костлявая и дрожала.

— Право, я вовсе не хочу тебя мучить…

Девочка, чуть успокоившись и пригревшись, снова закатила глаза и обмякла у него в руках. Кажется, именно тогда он впервые подивился упрямству норовистой монады — и впервые понял, что поддался ей.

— Давай мы просто попробуем побеседовать, — сказал он, возвратив сноходца уже в четвертый, кажется, раз. — Просто поговорим по душам… как бы странно это ни прозвучало применительно к нам обоим. Можешь пускаться в бега снова и снова, но теперь ты вроде шпица на цепочке, дернут — и ты вернешься.