Потому что частица тебя хранится где-то там, в особом шкафу, в склянке из уранового стекла, запечатанной особой печатью. Я и сам не имею ни малейшего представления о том, как это делается. — Он помолчал, рассеянно уставившись на обитую мягкой тканью стену. — Между нами больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Мы оба оказались тут поневоле. Я был не в себе, когда соглашался на это, совершенно не в себе, чем они и воспользовались… А ты? Что ты такого натворила?
— Я уронила канделябр, — неожиданно ответила девочка на чистом русском языке.
***
Она сразу нащупала его слабое место: неспособность мысленно отделить дух от плоти. Даже в убитом президенте он все равно видел в первую очередь беспомощного пухового старичка, возвратившегося в младенческую невинность, агнца-кретина, принесенного в жертву засевшей в его сердцевине черной твари. Что уж говорить о представительном помощнике господина Канегисера или о девочке с анемичными губами и вечно красноватым острым носиком — они были неотличимы от настоящих людей, которых родила мама, у которых болят зубы, которые в целом понятны и вызывают сочувствие. Сколько он ни убеждал себя, что сама эта девочка, этот безнадежно хрупкий человеческий индивидуум, уже мертва и ее место в телесном скафандре заняла плененная монада, тот же бесомрак, если угодно, только чуть иной породы, — ничего не помогало. Даже то, что со своей новой оболочкой монада обращалась почти так же неуклюже, как бесомраки, — после поимки ее слишком долго держали в кошке. Оттягивая момент, когда придется сообщить Начальству, что и эта попытка установить психическую связь потерпела крах, он учил ее ходить на двух ногах, с прямой спиной, показывал, как правильно держать голову и управляться с пальцами рук. Монада отблагодарила его за гимнастику по-своему — в очередной раз получив ответ, что ее отсюда не выпустят и он никак не может на это повлиять, она вскочила к нему на спину, вцепилась в загривок и несколько раз ударила лбом об стену. Даже мягкая обивка не уберегла его от синяка, но в глубине души — если таковая у него, конечно, оставалась — он был доволен: его уроки пошли на пользу и пленница продемонстрировала завидную силу и сноровку.
— Если ты и впредь намерена распускать руки, я больше не буду читать тебе вслух, — пригрозил он.
Она шмыгнула носом, отошла в свой привычный угол и скромно уселась там по-турецки."
"Чтение вслух стало частью умственной гимнастики, которой он решил уравновесить физическую. Он читал монаде газетные заметки, пытаясь дать примерное представление одновременно и о мире снаружи, и о письменной речи. Поначалу газеты были самые обыкновенные, купленные в киоске рядом с конторой или позаимствованные у соседей по пансиону.
