Не знаю, сколько времени минует, когда Казанский наконец выходит из той самой спальни, кивает мне, заверяет, что он быстро. Идёт туда, где так и продолжают скрежетать чем-то железным, а я поспешно надеваю обувь, чтобы сразу же уйти, когда Алексей вернётся."

"К приглушённым голосам, доносящимся до меня, я стараюсь не прислушиваться, хотя, они всё равно долетают, окончательно накладывая последние штрихи на то, что я и так поняла.

- Идём? - спрашивает Казанский, смотря на меня с тревогой. Я стараюсь растянуть губы в натянутой улыбке, но не могу.

- Идём.

Становится дышать легче сразу, едва мы оказываемся за пределами квартиры. Даже запах лестничной клетки кажется мне не настолько удушающим, как воздух, который окружал меня в покинутом жилище.

-Ты ничего не хочешь спросить? - осторожно уточняет Алексей, выйдя на улицу. К машине не спешит, очевидно, намекая, что без разговора и выяснения этой истории мы никуда не поедем.

- Хочу. Многое. Но не знаю, с чего начать.

-Тогда я начну. С начала. Ты же не будешь против?

- Я буду только за.

- Хорошо.

Он взъерошивает волосы рукой, начинает прохаживаться мимо меня туда-сюда, что выдаёт наивысшую точку волнения, в которой он находится.

- Лина моя дочь, - наконец выдыхает едва слышно, и я физически чувствую, как мои брови ползут вверх, на лоб, почти к кромке волос.

Я думала, что хоть немного его знаю? Ошибалась. Я не знаю Казанского вообще.

-Так, - отвечаю ему. Вот и всё, на что меня хватает.

- Она болеет последние три года. Всё началось, когда ей было тринадцать. Точнее, мы с её матерью заметили неладное. Она никогда не была полной, просто вдруг её перемкнуло. Кто-то что-то сказал в школе и началось.

- Подростковый период...

- Да. К четырнадцати она весила чуть больше тридцати килограммов. И всё.

- Почему она не в больнице?

- Она получает весь возможный в её случае уход дома. Капельницы, обезболивающие.

- Что говорят врачи?

- Они не дают никаких прогнозов.

Снова в голосе Казанского столько обречённости, что я мгновенно чувствую то, что ощущала в квартире- близость смерти. Он же понимает, чем это закончится с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента? Вытащить Лину с того света почти невозможно. Почти...

- Я вижу, как она умирает, каждый день. Вижу, как угасает, понимаешь? И я ничего не могу с этим поделать...

Снова отчаяние, бессилие, боль - их так много, что к горлу подкатывает комок. Я просто подхожу к Казанскому и прижимаюсь изо всех сил. Он вдавливает меня в себя с силой, почти причиняя боль. Из груди Алексея вырывается судорожное рыдание.

А мне становится плевать на всё - на то, что скрывал это от меня, на то, кто мать Лины. Сам факт, что он всё же поделился этим со мной, перекрывает всё моё неуместное в этот момент любопытство.

- Я не знаю, чем тебе помочь, Лёш...

- Ничем не сможешь.