– Какие гарантии вы мне можете дать? – повторил он.

– А какие гарантии ты хочешь получить? – спросил вернувшийся к нам Воловский.

– Я могу избежать расстрела? – по-деловому спросил он.

«Ну, вот и все! – с ощущением пустоты в груди подумал я. – Тайм выигран, клиент сломан».

– За последний год в Западной Сибири не приведено в исполнение ни одного смертного приговора, – сказал Воловский. – Горбачев хочет прослыть перед странами Запада великим гуманистом. Пока он у власти, расстреливать никого не будут.

– Сам посчитай, – вклинился я в разговор. – Суд – два года, обжалование в Верховный суд – год, рассмотрение прошения о помиловании – еще год.

– Вот черт! – в отчаянии бросил Лаберт. – С чего начать? С Афганистана? А сегодня, сегодня как будет? В ИВС же нет отдельных камер?

– Я позвоню начальнику изолятора, и он освободит для тебя камеру, – сказал Воловский. – Мне, прокурору города, начальник ИВС ни в чем не откажет.

– А Муха? – подозрительно прищурившись, посмотрел на меня Лаберт.

– Юргис, я на бандитов не работаю, – ответил я. – Не в моих интересах, чтобы тебе до суда шею свернули. Я, честно говоря, жалею, что мы не смогли уберечь Самошкина. Второй такой оплошности мы не допустим.

– Черт, черт! – ломаясь от внутренней сумятицы, застонал Лаберт. – Что делать-то?

– Мне его пристегивать к батарее? – спросил Айдар.

– Да подожди ты! – закричал на него Лаберт. – Выйди из кухни, дай нам поговорить. Чего ты в моем доме хозяйничаешь? Пошел вон отсюда!

– Андрей, я все-таки ему врежу, чтобы не хамил! – сжал кулаки Далайханов.

– Юргис, – спокойно, веско и внушительно обратился к преступнику прокурор города. – Поверь мне, я видел за свою жизнь убийц гораздо больше, чем Андрей Николаевич или любой из этих парней. Я пятнадцать лет отработал следователем и чуть ли не каждый день общался с убийцами. Все они говорили одно и то же. И те, кто лишил жизни человека случайно, и кто взялся за нож из мести или ревности, и даже самый известный убийца-маньяк в нашей области твердили одно: после чистосердечного признания наступает чувство огромного душевного облегчения.

Лаберт придвинул к себе свободную табуретку, попросил у меня сигарету.

– С чего начинать? – выпустив в потолок струю дыма, спросил он.

– С видеомагнитофона, – предложил я. – Как я понимаю, с него все началось?

– С него, с Афгана, с моего изломанного детства, с вечного одиночества – со всего.