Он же явно расписал всю его жизнь по годам и даже по десятилетиям, но тут я, соседская девчонка, испортила все планы.
Залетела, мелкая гадина, и весь проект под кодовым названием “идеальный сын” был бессовестно уничтожен его же сыном, который уперся рогом: “я женюсь и точка”.
Это, конечно, до сегодняшнего дня было трогательно и мило, но теперь я вижу в решении Богдана быть со мной, как с женой, не его любовь, а желание насолить отцу-самодуру, который планировал его женить после учебы за границей, но… на ком?
— Но и не на Кристине он бы тебя женил, — клокочу я, в злобе вглядываясь в лицо самодовольного мерзавца-мужа. — На ком?
Я не могу рационально оправдать это желание выяснить, кого мой свекр готовил в жены Богдану.
Наверное, пора признаться, что неодобрение свекра меня, восемнадцатилетнюю девчонку, сильно ранило и обидело. Поэтому мне, пусть и больно, но любопытно узнать, на ком хотели женить Богдана.
Я, как и любая другая, хотела бы, чтобы меня приняли в семью мужа с радостью, теплом и любовью, но моей беременности никто не был рад.
Кроме Богдана, и то я сейчас сомневаюсь в его искренности.
Может, он и в восемнадцать лет был продуманным говнюком, который хотел уйти из-под власти отца, а меня он просто использовал.
Хотя… кто же так целует нелюбимую невесту? Кто так шепчет на ухо, что мы справимся и что не надо плакать, ведь мы есть друг у друга.
Не сходится. Ничего не сходится, и я ничего не понимаю.
— Разве сейчас это имеет значение? — спрашивает Богдан, с легким пренебрежением вскинув бровь.
— Тогда зачем ты мне об этом сказал? Что бы что? — повышаю я голос. — Чтобы унизить меня?!
В следующее мгновение он сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе.
Уткнувшись в его грудь лицом, я от его терпкого и густого парфюма теряю связь с реальностью на несколько секунд.
А еще меня обдает жаром женской растерянности от его внезапных удушающих объятий, в которых я чувствую свою слабость и уязвимость перед ним.
Что это?
Прилив чувства внезапной вины перед беременной женой?
Замираю, когда он прижимается горячей щекой к моей макушке и задерживаю дыхание.
— Вот и ты будешь меня также обнимать спустя двадцать и тридцать лет, — слышу голос Светы. —
И сорок лет.
Ясно.
Это очередная игра на публику. Мне становится так горько, что аж сердцебиение затихает от отчаяния.
Какая же я дура. Я опять приняла порыв Богдана обнять меня за чистую монету, а на деле он вновь продолжает лицедействовать перед дочерью и будущим зятем.
— Пока, пап! — кричит Света. — Пока, мам! Мы, может, вечером на ужин заскочим?
— Мы будем только рады! — отвечает Богдан, продолжая крепко стискивать меня в объятиях, в которых мне мучительно больно. С меня будто содрали кожу живьем.
— Тогда с вас десерт.
