Не зря же говорят, что время все лечит, в другом, конечно, контексте, но в моем случае эта фраза подходит, как нельзя лучше.
После ухода Прокофьевича у меня появилась уйма времени, чтобы подумать над своими дальнейшим действиями. А ещё я почему-то начал переживать за свою память, вдруг из-за этого ранения пропадет моя возможность вспоминать прошлую жизнь в мельчайших подробностях? Мне так хотелось попробовать что-нибудь вспомнить, находясь в необходимом для этого своеобразном трансе, но страшно было это делать, вдруг головная боль станет еще сильнее.
В любом случае в присутствии Прокопьевича я не стал это делать, да и после его ухода тоже решился не сразу. Но на третий день одиночества я все же попробовал досконально вспомнить устройство механических вязальных машин, современных мне в прошлом мире, с которыми здесь, можно сказать, беда. Их тут попросту нет, во всяком случае я не видел. Нужного состояния мне удалось достичь без проблем, как, собственно, и вспомнить все в мельчайших подробностях, но последствия этого эксперимента мне вообще сильно не понравились. Голова в очередной раз разболелась не хуже, чем после прогулки, а из носа ручьем полилась кровь.
Я, несмотря на эти неприятности, все равно был рад до невозможности, все-таки эта моя способность — вспомнить все, что захочу, дорогого стоит, и лишиться её я бы не хотел ни при каком раскладе.
После этого эксперимента я все свое время проводил главным образом в раздумьях. По всему выходило, что делать мне в Союзе сейчас нечего. А если учитывать начавшиеся козни разнообразных чиновников, то сидеть здесь и вообще становится опасно.
Поэтому как выберусь отсюда, надо каким-то образом снова уматывать за границу. Всё-таки основная движуха сейчас там, поэтому мне и надо попасть туда как можно быстрее. В таких размышлениях время проходило незаметно, и я сам не заметил, как пролетело время, по окончании которого уже пора начинать волноваться. Ведь по моим подсчетам жить в одиночестве мне предстояло не дольше четырех дней, которые прошли, а здесь так никто и не появился.
Вернулся Прокофьевич с целой кучей гостей только через шесть дней, когда я уже действительно места себе не находил от переживаний, притом он был злой, как собака.
Я с удивлением смотрел на толпу народа, ввалившуюся в пещеру, в которой мгновенно стало тесно, и не знал, плакать мне или смеяться.
Сначала, конечно, вошёл сам хозяин пещеры, который буркнул что-то типа «вот, привел». После чего отошёл в сторону от двери. Вторым буквально заскочил в пещеру дед, улыбающийся во всю ширь лица. Он сразу подошёл к моей постели, на которой я успел к этому моменту сесть, и сгреб меня в охапку.
13
0
