— Семья такая приличная, никогда у них драк не случалось…
Вторая — она-то как раз и была главная дворовая сплетница — доложила, азартно поблескивая хитрыми глазками:
— Да их и дома нет, это дочка сейчас вернулась, с мужчиной каким-то…
— На этой вот машине подъехали…
— Вертихвостка…
— А может, что другое? Мужчина видный, приличный, где-то я его определенно видела…
Наверху все еще доносились нечленораздельные выкрики, шум борьбы, что-то определенно стеклянное разбилось со страшным звоном. Пока бабки лихорадочно впитывали всю доступную им информацию, Смолин потихонечку ретировался к машине: незачем ему было отсвечивать на месте происшествия. Пусть даже его присутствие здесь стопроцентно мотивировано — да он тут шесть лет живет! — отсвечивать не стоит…
Милиция объявилась даже быстрее, чем он прикидывал: во двор влетел белый жигуль с мигалкой и соответствующими надписями, водитель остался за рулем, а двое габаритных парней в сером, мельком глянув на распахнутые окна, за которыми продолжалась шумная катавасия, кинулись в подъезд, грохоча берцами, придерживая «демократизаторы» на боку. Кроме бабок, у подъезда собралось уже как минимум человек пять жильцов, на балконах замаячили зеваки — события раскручивались в нужном направлении…
Смолин улыбнулся. Он не видел своего отражения в зеркальце, но подозревал, что его улыбочка скорее уж напоминает оскал — а чего же вы хотели, господа хорошие, в такой-то ситуации?
Из квартиры слышались начальственные покрикиванья стражей порядка, возбужденные мужские голоса, сразу несколько, вновь вскрикнула Яна. Смолин блаженно расслабился, откинувшись на прохладную спинку сиденья.
И теперь от него ничего уже не зависело — на сей раз оттого, что все задуманное самым блестящим образом претворилось в жизнь. Что, собственно, только что произошло на наших глазах, господа присяжные заседатели? Господин Анжеров, набившись в гости к очаровательной юной девице, с которой пару дней назад познакомился, оказался невоздержанным настолько, что самым недвусмысленным образом начал творить то, что на сухом языке милицейских протоколов давным-давно именуется «попыткой изнасилования». Как ни кричала, как ни отбивалась высоконравственная девица (так она сейчас, несомненно, повествует служителям закона и порядка), злодей, насильник, распаленный и похотливый, продолжал свое гнусное дело.
