— Свихнуться или наложить на себя руки?
— А это смотря для кого, Андрюша, — задушевно откликнулся Зверев. — По мне, так лучше не мозолить глаза.
— Кому?
— Тем, кто тебя любит и кому это может быть неприятно.
— А кому это неприятно?
В столовой снова повисла неловкая пауза.
— Пойду омлет принесу. — Александра Порфирьевна затушила сигарету в чайном блюдце и начала собирать грязные тарелки. — Ну, кому омлета?
Оказалось, что всем. Вообще поесть в этом доме любили. Разговор снова возобновился — о погоде, о последнем интервью Бориса Покровского, о постановке новой редакции «Хованщины» в Большом, о каком-то ожидаемом звонке из Москвы, о каких-то декорациях.
— Вадим, а вы чем занимаетесь? — спросила Кравченко сидевшая напротив него Алиса Новлянская.
— Всем понемножку. В основном охраной тех, кому это необходимо. А раньше военным был.
— Как интересно. Марина всегда что-нибудь необычное откопает. Прошлый раз она фокусника к себе пригласила.
— Фокусника?
— Ну да. Такой симпатяга. В цирке-шапито выступал.
Она любит все такое. Фокусы особенно.
— Ну мы-то с Сергеем люди совсем простые. Без фокусов, — Кравченко расплылся в улыбке. — Это у вас тут, смотрю…
— Что у нас тут?
— Ну, Марина Ивановна такая женщина знаменитая, звезда. И брат ее по телевизору каждый день. И вот муж тоже певец, оказывается.
— Вы слышали Андрея?
— Нет. Сергей слышал. Голос, говорит, у него редкий, странный. Я, если честно признаться, думал, что и говорит он как-то по-особенному. А оказалось, обычный голос для молодого парня, ну в разговоре-то.
— Вам его голос не понравится.
— Почему? — опешил Кравченко.
— А вы разве не знали, что подобными голосами пели кастраты?
Это было заявлено нарочито громко. Вызывающе громко. Мещерский едва не подавился. Краем глаза увидел, что братья Шиловы изменились в лице — каждый по-своему: младший, Георгий, побагровел, низко склонился над тарелкой. А старший, в адрес которого и был брошен вызов, отставил стул, встал:
— Спасибо, все было очень вкусно.
— Андрюшенька, а омлет? — всполошилась домработница. Она тоже покраснела и метнула в сторону Новлянских негодующе-укоризненный взгляд.
— Спасибо, тетя Шура. Потом. Пойду с Мандарином погуляю. Вы его строгий ошейник не видели?
— Почему, Лисенок, ты часто выдаешь такие вещи, что окружающим делается неловко и стыдно? — спросил Григорий Зверев, когда за Шиповым закрылась дверь на веранду. — Что за мания такая?
— Стыдно? Ты, значит, меня стыдишься? — Алиса опустила глаза и как-то сгорбилась, словно завяла вся. Тон ее и мгновенно изменившееся настроение заставили Мещерского приглядеться повнимательней к этой парочке. — Стыдишься?
— Я тебя не стыжусь. Ты это знаешь. Но дерзости твои терпеть не хочу. У меня от них аппетит пропадает.
