— Григорий Иванович, прошу вас, ответьте, — Кравченко решил продолжить оборванную нить беседы, сел рядом и положил дубляжнику руку на плечо, — только честно ответьте: у Марины Ивановны действительно не было собственных детей?
Зверев взглянул на него с неподдельным удивлением.
— Я не понимаю, Вадим, что вы хотите сказать?
— Я спрашиваю: кроме Петра и Алисы, в этой семье были еще какие-нибудь дети, может быть.., очень давно?
— То есть как? — снова не понял Зверев. — Как это были? Откуда?
— Ну, она сама рожала ребенка? Матерью становилась? — Кравченко чувствовал, что мелет чушь, неверно ставя вопросы, но именно так нелепо ему и хотелось их поставить.
— Да от кого?! — Зверев даже привстал.
Кравченко несколько секунд смотрел ему в глаза:
«Брат и сестра.., красивый мужик.., и она без комплексов… все позволено… Он навещал ее… Они были близки… Файруз ведь намекнул: „происходит что-то чудовищное“… Если это была их связь, кровосмешение, инцест, то…»
— Значит, ваша сестра Марина Ивановна была бездетна. — Он опустил глаза, сейчас ему было трудно встречаться взглядом с ее братом, который, быть может…
— Марина никогда не хотела детей. У нее на это времени не хватало, да и душевных сил тоже. Она всю жизнь работала как ломовая лошадь. — Зверев, видимо, так и не понял собеседника. — Я вот сейчас о ней сообщение по радио слушал — говорят: «Она была гений, великий талант». А кто-нибудь подумал, как ей досталось все это?
Все — известность, величие, поклонение, этот вот дом, эти тряпки. — Он вдруг резко сдернул с кресла гобеленовую подушку и швырнул ее на пол. — Сколько сил, сколько здоровья на все это ушло. Лучшие годы жизни! Молодость!
Мальчишкой помню, как Марина в первый раз готовилась поступать в консерваторию. После окончания школы два года корпела в библиотеке — чтобы трудовой стаж шел, а по вечерам по преподавателям моталась. В Клуб железнодорожников на Каланчевку в вокальный класс — каждый вечер, в любую погоду. А это ведь через всю Москву на трамвае трястись приходилось. Как она после всех этих мытарств провалилась на своем первом туре, как мать ее чуть ли не из петли вытащила, а потом…
— Она для вступительных экзаменов партию Кармен выбрала? Мне Александра Порфирьевна рассказывала, — это вставил Мещерский. Он теперь снова не отрываясь смотрел на один из снимков на стене — все тот же, где Зверева была в мужском костюме Оберона. — И с тех пор она Кармен никогда не пела?
— Никогда. Эта опера всегда ассоциировалась у нее с несчастьем, провалом.
— А когда, простите, она в первый раз поступала в консерваторию? В каком году?
— В шестьдесят пятом. Летом. Я хорошо тот год помню — у нас в квартире был настоящий сумасшедший дом.
