"

"И тут он увидел и другие лица — персонажи всей этой странной оперы, то ли комической с элементами трагического фарса, то ли просто глупой и пошлой: отплясывающая под грохот магнитофона Алиса, ее белобрысый пробор, полный перхоти, татуированный мальчишка с пустыми глазами, со спиной, созданной для тумаков, мечтающий стать новым дуче, холеный красавец в черном френче, так талантливо говорящий за Марлона Брандо и Ричарда Гира и подставляющий свою грудь вместо пепельницы под чужую папиросу. Безногий инвалид, этот убогий «чеченский герой», нашедший свою смерть от руки другого «убогого» — обезглавленный обрубок на залитом кровью асфальте.

И его убийца — Пустовалов в последнем своем смертельном сальто-мортале — плащ-палатка парашютом, козлиный вопль ужаса и глухой стук костей о мостовую. И вот еще — фотографии на стене, лицо Марины Ивановны, залитое слезами, лучики морщин у ее глаз, руки в перстнях, ее голос, итальянская ария, шелест пленки…

И другой голос — звучный, чистый, абсолютно бесполый, ангельский, и Сопрано в своем золоченом уборе папского кастрата — то ли механический соловей из сказки Андерсена, то ли вавилонская блудница… И еще бесконечный калейдоскоп лиц этой трагикомической и нелепой истории — злой и пламенный Пит у колодца смерти, печальный иранец.

., его агат в золотой оправе на безымянном пальце, блики пламени на его лице… Майя Тихоновна в шуршащем халате, конфликтующая с дикторами телепередач, быстрый как ртуть опер Сидоров — его бархатная мушка на щеке, его пудовые кулаки, его колючий взгляд и улыбка, которая так нравится женщинам… Та докторша в гипсе среди смятых простыней, розы на одеяле. Опухший от пьянства церковный регент — огромный, как глыба заросший до самых глаз, потный, отравляющий воздух дыханием, полным перегара и лука… ""Мы все гнием… Господи, и значит, я тоже? Вместе со всеми? С этим домом над озером, где все пошло прахом, этим сонным городишкам с его финской бензоколонкой и корабельными соснами вдоль шоссе? Со всем этим миром, где матери сначала бросают своих детей, а потом обретают их и спят с ними.

И наказывают их жестоко и больно, уже взрослых и зрелых, быть может, только за то, что в детстве даже пальцем до них не дотрагивались? И где, чтобы покориться судьбе, надо убить, и для того чтобы не покориться — тоже надо убить.

И где Судьба все равно побеждает, и где не существует нормальной привычной логики — не поймешь, что причина, а что следствие, и как они связаны, и связаны ли вообще? И отчего столько ненависти в людях, и почему такой хаос — везде, во всем…""

Кравченко медленно расстегнул куртку. Вытащил «деррингер», который так ему и не понадобился. В этой шикарной мужской игрушке было теперь что-то смешное и неуместное.