Его не то чтобы мучила ревность, но захотелось напомнить юбиляру, что Мария приходится ему родственницей. Но потом Гуров устыдился собственного недовольства. «Фу, мальчишество какое! – подумал он, хмурясь. – Это все спиртное, не иначе... Кажется, я слишком налегал сегодня на крепкие напитки. Неудобно...»

Он упустил тот момент, когда у хозяина снова поменялась установка. Вдруг он раздумал идти домой и потянулся в соседнюю аллею. Кажется, Волин предложил вернуться другим маршрутом – для разнообразия.

По тесной аллее трудно было идти под руку. Художник отпустил женщин и пошел за Волиным и Водянкиным, рассеянно отводя в сторону сыроватые ветви старых деревьев. Втроем они намного опередили остальных, шагавших за ними не слишком охотно – сказывались усталость и разочарование от прогулки."

"Вдруг впереди из-за кустов донеслось восклицание, в котором Гуров уловил оттенки растерянности и даже ужаса. Обеспокоенный, он ускорил шаг и, прорвавшись через зеленые насаждения, присоединился к мужчинам, которые стояли над щербатым могильным камнем, криво лежащем на холмике бурой земли и засыпанном сухими ветками и сорванными листьями. Все трое выглядели так, будто внезапное потрясение лишило их способности двигаться и говорить. Позади всех стоял красавчик Волин. Сейчас его лицо ничего не выражало, кроме туповатого недоумения. Он обернулся в сторону Гурова и развел руками.

Ближе к могильному камню стоял Водянкин. Резвившийся совсем недавно, как мальчишка, сейчас он был напуган и озадачен. Румянец сошел с его круглых щек, и теперь в глаза особенно бросалось то, что кожа на его лице дряблая и пористая, в мелких красноватых узелках. Он будто мгновенно состарился лет на десять. Но все это было еще цветочками по сравнению с тем, что представлял из себя виновник торжества. В первую секунду Гуров испугался, что случилась беда.

Булавин был бледен как полотно. Черты его холеного лица заострились. Привычное выражение высокомерия будто сдуло ветром. Трясущейся рукой он указывал куда-то вниз и что-то едва слышно шептал. Губы его прыгали. Казалось, он вот-вот рухнет прямо на источенный временем камень.

Гуров подхватил его под руку.

– Что с вами? – спросил он. – Вам плохо?

Одновременно он бросил беглый взгляд туда, куда указывал дрожащий палец художника. Ничего особенно он как будто не увидел. На присыпанной землей ноздреватой поверхности камня проступали неясные буквы и цифры.

«Что там такого написано, чтобы от этого в обморок падать? – с раздражением подумал Гуров. – Ох уж мне эти чувствительные артистические натуры! Хлопот с ними не оберешься!»

– Это знамение! – потрясенно вымолвил наконец Булавин. – Это тайный призыв, который еще предстоит разгадать!

Обессиленный, он повис на руках у Гурова.