Одного – кого? Бога? Что это за бог такой, чье имя не называют, чьими изображениями не украшены стены? Бог, которому приносят фальшивые монеты?
Вдалеке слышались голоса, но иногда в них врывался женский смех. Откуда здесь женщины? И когда я решил, что нужно идти отдельно от своих?
Перед глазами тянулась мутная пелена, сам я словно погружался в ил. Что-то мягкое и теплое обхватывало меня со всех сторон, будто стены наконец сомкнулись возле моего тела и готовились протолкнуть внутрь… Внутрь чего?
Я догадывался.
Любой выбор тянет за собой следующие поступки, как закинутая в реку удочка цепляет на крючок тину, водоросли или старый башмак, а если повезет, то увесистую щуку. Говорят, каждое наше дело – камень в воде, от которого пойдут круги. Это неправда. Вы бросаете не камень, а удочку, и когда-нибудь вам придется вытащить ее и посмотреть, что на крючке.
В конце перехода тускло замерцал свет. Я поднялся, не чувствуя больше обволакивающих стен, и медленно пошел туда. Факел давно потух, я бросил его, и что-то прозвенело, когда он ударился об пол. Я не посмотрел вниз. Здесь все было обманом, кроме того, что ждало меня в комнате с тусклым светом.
В глубине стоял человек. Он обернулся, и я узнал себя. Я стоял напротив меня, и лицо мое было печально.
– Ты – тот самый один? – спросил я, хотя уже понял ответ. Храм Одного: одного человека, одной души. Стоявший напротив знал про меня все, потому что он был мною. Я сам себе бог, и сам себе милость, и сам себе судия. В миг прозрения я осознал, что не может быть ничего страшнее, чем судить самого себя.
– Ты убил ее, – спокойно сказал он мне.
– Я убивал многих! – возразил я и не узнал собственного голоса. Можно оправдаться перед другими, но не перед собой. Она хотела бросить меня, моя Иветт, испугавшаяся однажды ярости в моих глазах. Влюбленный белокурый юноша покорил ее сердце, и она призналась в этом. Тогда я задушил ее, а сам бежал. Бежал долго и далеко, чтобы в конце концов оказаться в храме Одного.
Этот один – Я.
– К чему ты приговариваешь себя? – спросил меня тот, второй. – Ты можешь быть к себе милосердным. Можешь быть жестоким. Любой твой выбор будет принят.
– Ты – Бай-Шин?
Он молча улыбнулся. Он ждал моего решения.
Я провел пальцами по пыльным стенам, удивляясь, что не слышу биения собственного сердца. Казалось, оно должно выскочить из груди. Но мне все было почти безразлично, словно я уже умер.
«К чему я приговариваю себя? – думал я. – К жизни? К смерти? К ужасам войны, которые быстро перестают быть ужасами и становятся лишь делом, не слишком приятным, довольно однообразным и весьма предсказуемым? Либо ты убиваешь, либо тебя убивают».
– Выбирай, – повторил он.
– Ни к чему, – сказал я. – Я ничего не выбираю для себя.
