– Но когда я спросил Джейн, что это за мальчик, и сказал, что хочу с ним играть, она сказала, что в доме нет маленького мальчика и нечего рассказывать глупые сказки. Я больше не люблю Джейн.
Миссис Ланкастер поднялась.
– Джейн права. Здесь нет никакого маленького мальчика.
– Но я видел его. О, мамочка! Позволь мне играть с ним, он такой одинокий и несчастный. Я хочу помочь ему, сделать что-то, чтобы ему стало лучше.
Миссис Ланкастер собиралась что-то сказать, но ее отец покачал головой.
– Джефф, – произнес он очень мягко, – этот бедный мальчик одинок, и, может быть, ты способен что-то сделать для него, но ты должен сам придумать – что именно. Вот тебе вроде загадки. Понял?
– Потому что я уже большой мальчик и могу придумать самостоятельно?
– Да, потому что ты большой мальчик.
Как только сын вышел из комнаты, миссис Ланкастер нетерпеливо повернулась к своему отцу.
– Папа, это же абсурд. Поощрять мальчика верить в дикие россказни прислуги!
– Никто из слуг не рассказывал мальчику ничего подобного, – возразил мягко старик. – Он видел, что я слышал, а мог бы и увидеть, если бы был в его возрасте.
– Но это же такая чушь! Почему я не вижу и не слышу ничего такого?
Мистер Уинберн улыбнулся чуть загадочной усталой улыбкой и не ответил.
– Почему? – повторила дочь. – Почему ты заверил, что он может помочь этому… существу? Все это невообразимо, невозможно.
Старик бросил на нее задумчивый взгляд.
– Почему – нет? – проговорил он. – Помнишь ли ты эти слова:
Какая лампа дарит светТем детям, что бредут во тьме?«Слепая вера», – небеса в ответ.У Джеффри есть он – слепая вера. Все дети наделены ею. Когда мы становимся старше, мы теряем ее – просто отбрасываем за ненадобностью. Порой, когда мы становимся довольно старыми, легкие отблески этой веры возвращаются к нам, но самым ярким светом лампа горит для нас в детстве. Вот почему, по-моему, Джеффри вполне может кому-то помочь.
– Ничего не понимаю, – растерянно пробормотала миссис Ланкастер.
– Я сам больше ничего не могу сделать. Тот… тот… ребенок в опасности и хочет, чтобы его освободили. Но как? Я не знаю, но ужасно думать об этом, и страдания этого ребенка разрывают сердце.
Спустя месяц после этого разговора Джеффри тяжело заболел. Восточный ветер был суровым, а мальчик не отличался крепким здоровьем. Доктор покачал головой и сообщил, что дело серьезное. С мистером Уинберном он был более откровенным и сказал, что дело совсем безнадежное. «Ребенок не поправится ни при каких обстоятельствах, – добавил он. – У него слишком запущенная болезнь легких».
Именно ухаживая за Джеффом, миссис Ланкастер обнаружила, что другой ребенок существовал. Сначала рыдания казались неотъемлемой частью ветра, но постепенно они начали выделяться, обрели определенность.
