Я не сразу заметила, что ко мне подведена специальная дренажная трубка для сбора мочи, сам же мочеприёмник был спрятан где-то под кроватью. Благо на следующий день его уже убрали, но никогда я ещё не чувствовала себя столь беспомощной. Кое-как взяв себя в руки, я вытерла слёзы одеялом и вновь уставилась в потолок, в попытке стереть из головы мысли о том, что сейчас я должна была в поте лица тренироваться.
Дни в больнице текли мучительно медленно, напоминая какую-то изощрённую пытку. В голове роились вопросы: за что мне это, что я сделала не так? Ответ я знала сама.
Каждый день ко мне приходил физиотерапевт, разминал мышцы, показывал допустимые движения. Бабушка не могла долго находиться в этом городе, работа не ждала, поэтому я заверила её, что со мной не нужно здесь постоянно сидеть.
Свободного времени было так много, что я могла посвятить себя подготовке к поступлению и чтению художественной литературы, что в обычной моей жизни было практически невозможным, так как времени между тренировками было катастрофически мало. Но вместе с тем усталость быстро меня накрывала, должно быть, организм бросил все ресурсы на восстановление повреждённых тканей, поэтому всё, что я делала в течение дня, – это спала, читала книги и ела. Самое страшное было то, что я ловила себя на воспоминаниях о том, что порой после изощрённых тренировок я мечтала вот о таких моментах, когда могла бы спать вволю и читать книжки. Неужели мысли настолько извращённо материальны, что я получила желаемое таким чудовищным способом? Думаю, именно в тот момент я поняла, что мы в ответе не только за свои поступки, но и за мысли.
Клиника была дорогая и платная, и я боялась представить тот астрономический счёт, который нам выкатят на выписке. Тренер сказала, что часть расходов готова принять на себя Федерация спортивной гимнастики, за что я была нескончаемо ей благодарна, представляя, какие немыслимые усилия она приложила для того, чтобы этого добиться.
Остальную и, несомненно, большую часть взял на себя обязательство покрыть сбивший меня парень."
"К слову, он тоже приходил ко мне каждый день. Если бы я могла встать и куда-то уйти, чтобы этого избежать, я бы так и поступила. Но такой возможности я была лишена. Он приходил, задавал одни и те же вопросы, а меня тошнило от него, от его присутствия, от звука его голоса с лёгкой хрипотцой, от того, что, когда он был в палате, медсёстры стреляли в него глазками и чаще заходили. А я не могла даже на него смотреть, опасаясь, что могу воткнуть вилку, оставленную на подносе после ужина, в его сердце.
Я рассчитывала на то, что ему в конце концов это надоест, ведь при нём я вообще не выказывала каких-либо признаков жизни, лишь тупо смотрела в потолок.
