— Какого я чёрта вообще сюда припёрся? Сто лет тебя не видел, ещё бы столько не встречал. Но, видишь ли, сынок у меня придурок, тёлку трахнул, бросил, а документы важные забыл.
Весь в отца наверное, идиот.
— И вообще, — продолжает, глядя на меня снизу вверх, — мало было того, что уже получил? Снова в тюрьму захотелось?
— Нет уж, в этот раз я тебя зарою на кукурузном поле, — говорю, а Урод смеётся, запрокинув голову. — Чтоб ты, гнида, не выбрался уже никогда.
— Ой, да ладно тебе, мститель хренов, закопает он. Руки отсохнут землю копать.
Он ржёт, а я понимаю, что весь аутотренинг можно послать к чёрту. Наплевать, что нас могут увидеть люди, но я просто обязан дать ему в рожу. Хотя бы один раз.
— Мать твою, — шипит, когда его голова соприкасается с асфальтом, а кто-то неподалёку взвизгивает. — Ты всё такой же. Придурок.
Снова бью, а он приходит в себя и даёт сдачи, и вот уже перекатываюсь на спину, а его туша наваливается сверху, а лапища хватает за горло, лишая кислорода. Хриплю, делаю усилие, дёргаясь всем корпусом, и всё-таки сбрасываю его с себя, пока окончательно не придушил. Он меньше ростом, слабее, но злой, что тот чёрт. И злости этой на десятерых хватит."
"Не дав ему опомниться, сажусь сверху, зажав коленями руки, чтоб не дёргался, и снова заношу кулак, в чётком намерении вырубить его, чтоб не дёргался. Но вдруг раздаётся свист, такой знакомый с самого детства. Это Викинг, только он один умеет так. Не знаю, откуда он здесь, зачем приехал. А может, мне просто померещилось, и это воспалённое сознание подкидывает образы, запутывая? Замираю, борясь с самим собой и неизбывной жаждой разрушения, а демоны внутри извиваются всем телом, подпрыгивают в яростном танце, требуя крови. Оглядываюсь по сторонам в поисках Викинга, но окружающая реальность плывёт, растекаясь болотной жижей перед глазом. Мир дробится на сотни осколков, рассыпается в прах, хрустит обломками разрушенной юности.
Неожиданно кто-то наваливается сзади, обнимает за шею, и аромат ландышей и весны окутывает с головы до ног.
— Родя, миленький, не надо, пожалуйста. — Горячий шёпот у самого уха, а тёплые губы касаются мочки. — Встань с него, не надо. Отпусти.
Это одно короткое “отпусти” поднимает что-то глубинное внутри, что-то давно забытое, хорошее. Когда-то давно я был отличным парнем, добрым и милосердным. Я любил жизнь, глядя на мир вокруг широко распахнутыми глазами. Пока ещё двумя глазами. Мечтал о море и парусных регатах, о приключениях и подвигах. Тот маленький рыжий мальчик с конопатым носом остался в далёком детстве, но именно сейчас, когда Ева обнимает за шею, нашёптывая на ухо просьбы и уговаривая, он впервые за долгие годы поднял голову. Он смотрит на меня, робко улыбаясь, и шепчет одними губами: “Отпусти”.
И я слушаюсь.
