Именно такое сравнение и пришло ему в голову, и Лысухин невольно усмехнулся этой своей мысли. «Ничего, — подумал он. — Вот я сейчас соберусь с силами и пойду дальше… Лучше, конечно, дождаться темноты — в темноте оно сподручней… Попить бы сейчас, и тогда все будет замечательно… А интересно, что это за сарайчик? И как я в нем очутился?.. А попить надо бы…»

Ложиться он не стал, но и стоять у него сил не было. Он осторожно сел, прислонился к стене и закрыл глаза. Есть ему не хотелось, а вот пить — просто-таки до умопомрачения. Чтобы отвлечь себя от мысли о воде, он попытался думать о чем-то постороннем и приятном.

Неожиданно ему вспомнилась та передовая трактористка из довоенного подшефного колхоза и то, как он пытался уговорить ее разделить с ним ложе на ночном сеновале. Ах, сколько же сил он потратил на уговоры, сколько остроумия, сколько слов! И уговорил-таки! Хорошей оказалась эта трактористочка, теплой и нежной. Он обещал к ней вернуться с самыми серьезными намерениями, и обязательно вернулся бы, если бы не война. Где она теперь, та трактористочка, помнит ли она о Лысухине?. .

Неожиданно раздался скрип, и этот скрип вернул Лысухина к действительности. Что это там скрипит, почему скрипит? Может, это явились немцы по его душу? Выследили и явились?.. И ему сейчас предстоит принять последний бой? Да вот только каким таким способом? Ведь нет у него никакого оружия, да и подняться он может с трудом…

Но это оказались не немцы. Это был вполне себе мирный старичок с вилами в руках. Он явно не ожидал увидеть в сарае Лысухина, а потому, увидев его, испугался. И даже подался назад от испуга и удивления.

— Тише, отец, тише… — слабым голосом произнес Лысухин. — Не бойся… Свой я… Ты уж извини, что я в твоем сарайчике… Ведь это же твой сарай?

— Ну да, — опасливо ответил старик. — Сарай-то мой… А ты-то кто такой?

— Ранили меня, — ответил Лысухин. — Пить очень хочется. Ты бы дал мне попить, отец…

Старик ничего не ответил, повернулся, вышел и вскоре вернулся с кружкой. Он опасливо протянул Лысухину кружку с водой. Лысухин жадно отпил половину и поставил кружку рядом с собой.

— Спасибо, отец, — сказал он. — Ты-то сам кто такой?

— Здешние мы, — ответил старик.

 — Хутор здесь.

— Понятно, — сказал Лысухин, невольно прислушиваясь к самому себе. Его мутило и качало, земля, казалось, сама приближается к нему и пытается поглотить его, растворить в своем непостижимом, безвозвратном чреве. — Хуторские, стало быть… А я раненый. Подстрелили меня по нечаянности. Из лагеря я бежал, который в Астаповичах… Далеко отсюда до Астаповичей?"

"— Не меньше десяти верст, — ответил старик.

— Во как, — безучастно произнес Лысухин.