Меня уже вычеркнули из совместного будущего.
— Яичницу с колбасой будешь? — спросила так просто, что губы непроизвольно дрогнули в улыбке. Вспомнилось общежитие, в котором она жила, и я богатенький мальчик, с удовольствием уминавший макароны с сосисками и простым овощным салатом — огурцы, помидоры и немного петрушки. Так просто и так вкусно. Через две недели я увез Дюймовочку в свою квартиру в Китай-Городе. Общежитие и макароны — это хорошо, но вдвоем и на отдельной кухне лучше. Прожили вместе совсем недолго.
— Буду, — согласился я и попросил: — Расскажи мне о нем.
— О нем? — обронила через плечо.
— О Матвее.
Сейчас совсем не время говорить о нас. Мы оба это понимали. Есть кое-кто поважнее.
— Я хочу знать все: о его здоровье, привычках, детских проказах.
Дина иронично бровь приподняла. Но я ведь не играл в заботливого отца, хотел сблизиться с мальчиком. Меня не было рядом с сыном десять лет, но я мог хотя бы разделить с Диной воспоминания о нем. Конечно, негодовал и злился, нельзя скрывать такое, нечестно это! Но я понимал, что винить Дину в лишении права быть отцом, мне ничем не поможет. Я хотел обрести семью, а не выяснять отношения и вымещать обиду. Этим ничего не изменишь, а потерять можно все.
— Даже не знаю, с чего начать, — задумчиво сказала, поставив передо мной тарелку с глазуньей и двумя кругами поджаренной докторской колбасы. Мне кажется, ничего вкуснее я не ел уже лет тысячу. Для меня давно не готовила женщина. Очень давно.
— Матвей он… — она улыбнулась непроизвольно, по-светлому так, как умели только настоящие женщины, познавшие любовь во всех проявлениях. — Он замечательный мальчик. Нет, я объективно его воспринимаю, иногда дерзит, с настроением тоже бывает, но очень хороший, добрый, ласковый.
Может, Дина не знала, с чего начать рассказ, но потом речь песней полилась. Не гладко и ровно, наоборот, прыгала с одного на другое, но так естественно. Я ел яичницу и слушал о своем сыне. Он любил футбол, как я, занимался рукопашкой (а я боксом), с компьютерными играми тоже угадал. Про его здоровье слушать было особенно больно: я должен был быть с ними! Я хотел бы быть с ними! Меня лишили этого, и мне хотелось знать, почему?
— Почему ты не сказала? — я старался говорить без претензий. Мне нужна откровенность. Хотя, вероятно, она мне не понравится. — Я должен был знать.
— Ты прав. Должна была сказать. Так правильно было бы, но когда люди делали правильно, — обреченно плечами пожала.
— Дина, — я попытался дотронуться до ее руки, но она быстро спрятала ладони, — поговори со мной. Что ты чувствовала тогда?
Она фыркнула, глаза закатила, потом прямо взглянула и сказала с жаром:
— Макс, ну вспомни, как все было. Как говорил со мной. Как визитку в лифчик засунул.
