Иготкин в полубреду, подняв воротник полушубка, прятал лицо от обжигающего жара и двигался, двигался вперед, смутно различая перед собой худенькую спину Темелькина. Каким чудом старый хант нашел дорогу из этого пекла, Степан так и не понял. Пришел он в себя, когда скатились с крутого берега на чулымский лед, и впереди черным пологом раскинулась весенняя ночь, а за спиной до самого поднебесья бесновалось свирепое море огня…

— И что же потом было? — спросил Лукашкин, когда старый бакенщик надолго замолчал. — Что стало с Чимрой, с Темелькиным, с вашим сыном?

Степан Егорович ответил не сразу.

Сначала свернул новую самокрутку. Раскурив ее от настольной лампы, задумчиво потеребил бороду, как будто старался вспомнить бесконечно далекое время. Наконец, прищурившись от табачного дыма, стал рассказывать дальше.

…Тайга горела долго. С той недоброй поры закрепилось за ней название Шаманова Гарь. Много зверя и птицы погибло в огне. Заметно оскудела добыча лисьенорцев, но артельный промысел сохранился. Потомственные охотники даже в неблагоприятную пору находили в таежных урманах и соболя, и белку, и дичь.

Обозы с добычей регулярно отправлялись из Лисьих Нор в Томск. Мало-помалу таежники стали богатеть. У промысловиков появились отличные импортные ружья «Зауэр» и «Зимсон», в домах заиграли патефоны.

Федос Чимра руководил «Сибпушниной» сноровисто. На всех аукционах возглавляемое им акционерное общество выручало хорошие деньги. Разрушенная революцией да Гражданской войной держава стала поправляться, а поникший было духом народ воспрял и засучил рукава в работе. Чимра помнил свой первый охотничий промысел и постоянно называл лисьенорцев земляками.

Особо он благоволил к Степану Иготкину. Помог ему устроить подросшего Егорушку в школу-интернат для народов Севера, где обучение проводилось полностью за государственный счет. После этого уговорил Степана возглавить в Лисьих Норах промысловую артель. К тому времени Степан полностью избавился от душевной болезни, окреп телом и, как говорится, с головой окунулся в дело.

Смутная, необъяснимая тревога появилась у Иготкина в середине тридцатых годов, когда газеты и радио затрезвонили о врагах народа, а в Лисьи Норы зачастили хмурые оперуполномоченные НКВД.

Чего или кого искали чекисты в таежной глухомани, было непонятно. Почти с каждым днем ужесточались советские законы. Охотников обязали всю добытую пушнину и мясо лосей сдавать только государственным заготовителям. Даже заячьи шкурки, которые стоили-то плевые копейки, и те приходилось везти в заготпункты. Малейшее укрытие считалось браконьерством, о чем раньше промысловики и слыхом не слыхивали.

Первым из лисьенорцев попался на браконьерстве Темелькин. Случилось это так.