Схватишь снега в обе ладони, сминаешь в шар размером с волчью голову, потом уминаешь до размеров яблока, потом давишь и давишь, пока не уплотнится до размеров ореха!.. Снега столько же, но только теперь снежок уже не снежок, а ледышка!.. Если шарахнешь со всей дури… я помню, как ты меня однажды… Так вот ухватишь звезду… агромадную!.. лепишь ее, как снежок, она все уменьшается, уменьшается… куда больше, чем если бы из снега!.

. Жмешь, пока вся не в маковое зернышко!.. Но весит столько же… А я, бывало, нырну в нее, там все плотно-плотно, так вот я нырну в это плотно, пока эти дрожащие комочки не повиснут в черноте… Я все вовнутрь, вовнутрь, лезу и лезу… потом вдруг появляются искорки, растут, каждая превращается в горячие лепешки… Те летят, будто кто их расшвырял… а когда начнешь всматриваться в лепешки, оказывается… не поверишь!. . все они из мириадов звезд!.. Этих звезд больше, чем муравьев во всех наших лесах!..

От плиты пошла таранной стеной волна ароматов жареного мяса. Юлия, разрумянившаяся, с мелкими капельками на верхней губе, вытащила на листе из духовки нечто коричневое, огромное, истекающее янтарным соком…

– Гусь! – воскликнул Таргитай по-детски.

 – На углях, как и тогда… Как здорово!

Юлия смолчала, что навороченная жаровня с микрокомпьютерами не совсем угли от костра, ее руки деловито разделывали сочную тушку, нож блестел, струйки ароматного запаха вырывались с такой силой, что мелкие капельки заблестели даже на ее щеках.

Затем Юлия увидела, как едят гуся люди из Леса.

Жадно, счастливо, самозабвенно, с костями, потрохами, которые приготовила отдельно и вложила в тушку вместе с обжаренной гречневой кашей.

Через мгновение, заполненное треском костей, сопения и чавканья, в тарелках остался только яркий свет люстры. Мрак с недоумением огляделся:

– Подаю, – ответила Юлия. – Поглотай слюни одну минутку!