И в этом сорвавшемся голосе утонуло его «О боже»… Бэлла попыталась избавиться от рук Гройсмана, но он ей не дал. Напротив, сильней сжал, смирительной рубашкой. И хоть был он невероятно силён, но, что интересно — его сила никогда не вызывала в ней страха. Она боялась лишь одного — и это случилось — что Давид разобьёт ей сердце.
— Прости меня.
— За что? — всхлипнула Бэлла.
— За идиотскую реакцию. За эти недели порознь. Их не должно было быть. И больше не будет. Ни дня. Всё, Бэлла, хватит. Мы поженимся.
У неё голова шла кругом! Ещё совсем недавно о таком Бэлла не могла даже мечтать, тоскуя о нём, воя в пропитанную ароматами кедров и оливы подушку.
— Нет. Я не могу. Сначала… — выдохнула, — …сначала я должна рассказать тебе о своей жизни. Так будет правильно.
За два месяца, что они были вместе, Бэлла несколько раз пыталась. Но… Вы хотя бы представляете, как нелегко рассказать человеку, которого любишь, которым восхищаешься и которого всем естеством желаешь, что долгие-долгие годы ты была… нет, не шлюхой даже. Гораздо, гораздо хуже. Как рассказать такому мужчине, как тебя опускали, били, как перестать испытывать чёртову вину за то, в чём твоей вины не было?! Господи, это просто невозможно! Не-ре-аль-но. Как? У вас есть рецепт? Подскажите! Её от одной только мысли начинало колотить. А слова, так и не высказанные слова, острыми краями рвали ей глотку. Во рту ощущался металлический вкус крови, и казалось, ещё немного — она ей захлебнется.
— Тш-ш-ш. Нет. Послушай, тебе не нужно ничего говорить! — Давид встряхнул Бэллу за руки. Обхватил голову, взглядом приказывая охватившей её панике отвалить. — Я всё знаю! Ты меня слышишь, Бэлла? Я всё знаю…
Да, да. Она слышала. Звук доносился как будто сквозь воду, кубометры… кубометры воды.
Это правда? Это, мать его, правда? Но… как? Откуда? И точно ли он всё знает, если всё ещё здесь, рядом?.. Нет. Не может такого быть.
— Вряд ли.
— Я всё знаю. — Гройсман упрямо стоял на своём. Играл желваками, едва сдерживая ярость, сипел, может быть, проникнувшись ее болью и не имеющий возможность хоть что-то изменить. Сильным людям смиренье всегда труднее всего даётся. — Я был там. Я был с тобой в Пакистане. Ты просто не помнишь.
Был?! Почему-то первым делом Бэлла подумала, что Давид был с ней как клиент. И от этого она пришла в такой дикий ужас, что забилась в его руках, захрипела в агонии. Но он удержал. Не дал вырваться ни ей самой, ни ломающей кости боли.
— Я же врач, Бэлла. Был, по крайней мере. Ну же, вспоминай!
И всё. Она обмякла. Повисла на нём, как птица, сломавшая крылья. Врач… Врачи… Их по возвращении домой было столько, что она забыла того самого, первого, которого к ней прислали ещё в Пакистане. Он оказывал ей первую помощь, да… А теперь вспомнила. В выворачивающих душу, кромсающих нервы деталях.
