Это сейчас он наполовину седой (может, её случай, кстати, тому поспособствовал), а тогда он был чёрным-чёрным. И заросшим, как моджахед. А у неё мужики такой масти ничего, кроме страха, кроме лютой ненависти не вызывали. Теперь-то понятно, что ему просто некогда было бриться, а тогда у неё был разрыв шаблона. Его глубокий успокаивающий голос и нежные пальцы — на контрасте со всем другим, что ей довелось пережить.
— Сейчас я уколю анестезию. Разговаривай со мной, хорошо?
— Зачем?
— Так надо. Расскажи что-нибудь.
— Рассказать? Доктор любит ужасы? — Бэлла оскалилась, демонстрируя отсутствие парочки зубов, вместо которых потом вставит импланты.
— Не обольщайся. Твои ужасы меня вряд ли напугают. Не забывай, я видел их результат."
"Даже под усиливающимся воздействием наркоза Бэлла уловила мрачные нотки в его голосе. Снова хохотнула, скрывая за смехом собственную дичайшую растерянность. Её тысячу лет никто не жалел, и никто ей не сочувствовал. Кроме желторотого спецназовца, вытащившего её на волю, и вот теперь — проверяющего подключенную к ней капельницу врача. И почему-то (кто знает, может, Бэлле захотелось произвести на него впечатление?) она стала рассказывать… Обо всех ужасах, да. Теперь-то, конечно, было не вспомнить, как долго она говорила перед тем, как отключиться, и насколько связно, но…
— Давид… — проскулила жалобно. — Это был ты?
Он. Как тут перепутать? Те же яркие глаза… Он ведь в маске оперировал. И может быть, поэтому глаза Давида ей запомнились особенно хорошо. Бэлле его радужки напоминали спиралевидные галактики, звёзды-точки в которых сгущались ближе к центру и образовывали тёмную воронку-зрачок. Она в них потерялась, отключившись. А когда очнулась, те смотрели на неё.
Это он ей сказал, что детей, похоже, ей не видать… Вызвав дикий-дикий хохот.
— И слава богу, док. И слава богу.
Наверное, он не понял, что она просто не хотела рисковать, воспроизведя в этот сраный мир ещё одну потенциальную жертву. Уже потом, обретя влияние, стабильность и связи, Бэлла захотела ребёнка. Но в то время, лёжа на больничной койке, истерзанная и почти сломленная, она и впрямь не считала бесплодие такой уж большой проблемой.
И что в итоге? Он, тот, кто видел её оскверненную, кому она без ума поведала, может, о самых страшных моментах той жизни… он оставался рядом?
— Не может быть… — прошептала запёкшимися губами, не веря, что такое возможно. — Я всё-таки перегрелась. Чего только в бреду не увидишь… — отстранилась, тряхнула головой в полной уверенности, что с ней таки случился солнечный удар. Отошла, проверила на всякий случай Родьку. Порадовалась, что строго-настрого запретила ему расхаживать без панамки.
