Они смотрят на меня по-другому: словно пытаются разглядеть, как их отец, которого они считали образцом порядочности и надежности, мог так облажаться.
Я знаю, что они любят меня — это чувство никуда не делось. Но их безоговорочное доверие, та особая близость, которая бывает между родителями и детьми — все это оказалось под угрозой.
И никакие успехи в бизнесе не способны компенсировать эту потерю.
Из мрачных размышлений меня вырывает отец, закончивший свой телефонный разговор.
Он сыплет вопросами по предстоящему тендеру и успокаивается только тогда, когда понимает, что у меня все под контролем.
Наконец обед заканчивается, и я возвращаюсь в офис.
— Артур Максимович, вас уже ожидают, — сразу докладывает секретарь.
— Кто?
— Ваш сын.
Я спешу в кабинет — мы не договаривались о встрече. Может, что-то случилось?
Вообще, Павел уже давно не приходит за советами, не делится планами на будущее. Наши разговоры стали более формальными, поверхностными, и мне пока не удается это изменить.
Он вскакивает, как только я захожу.
— Что-то случилось? — спрашиваю сразу.
— Нет. То есть да. В общем, я хочу с тобой поговорить.
Сразу подмечаю, что сыну будто не по себе.
— Выкладывай.
— Ты же в курсе, что я через неделю уезжаю на стажировку?
— Ну да, ты говорил.
— Короче, я решил рассказать все до поездки. Вообще, я уже давно хотел рассказать. Не хочу, чтобы это стояло между нами.
— Что именно? — ничего не понимаю я.
— Это я помог маме получить пятьдесят процентов твоей компании. Я нашел те самые договора и передал их ей.
Внутри все опускается.
— Ты... что? — мой голос звучит хрипло, будто кто-то сдавил горло.
— Я помог маме получить половину компании.
"Ярость накрывает меня мгновенно, застилает глаза красной пеленой.
Не помня себя, я бросаюсь к сыну, впечатываю его в стену и хватаю за грудки. Сердце колотится как бешеное, в висках стучит кровь.
Меня предал собственный сын, которому я доверял, которого растил, которым гордился!
Но Павел не отводит взгляд. Смотрит прямо, с вызовом, и в его глазах ни капли страха.
— Ты считаешь, что я был не прав? Надо было позволить тебе оставить маму ни с чем? — спокойно спрашивает он.
И вдруг вся моя ярость испаряется, словно ее и не было.
Руки разжимаются сами собой, и я отступаю на шаг. Потому что понимаю — он прав. Чертовски прав.
Мой сын оказался настоящим мужчиной. Он встал на защиту справедливости, защиту своей матери. А я... я просто жалкий эгоист, который думал только о себе.
Горечь подкатывает к горлу. Я отворачиваюсь к окну, не в силах смотреть Павлу в глаза.
Стыд и раскаяние снова накрывают меня с головой.
