Зелье тетушки не помогает, если простужена душа.
В повисшей тишине гремят мужские шаги, будто удары в набат. Приближаются, и сквозь мутную пелену я различаю знакомую мощную фигуру.
— Не утомляйте нашу гостью разговорами, пусть отдохнет, — безэмоционально говорит Герман. — У нее и так выдалась тяжелая ночь.
Бабушка и тетя уходят без лишних слов, оставляя нас наедине.
Герман медлит. Он совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, смотрит мне в глаза, но мыслями витает где-то далеко. Молча нависает надо мной, спрятав руки в карманы брюк, тяжело вздыхает, будто решает мою судьбу.
«Катись к мужу!» — всплывают в памяти его жестокие слова, и я вздрагиваю, как от удара плетью.
Жестокий приказ Германа до боли напоминает грубое: «Выметайся!», брошенное Маратом. Не могу избавиться от болезненных ассоциаций, поэтому разрываю зрительный контакт и роняю голову, уставившись в плавающие на поверхности чая травинки. Чувствую себя лишней теперь ещё и в этом доме. Беженка — нигде мне нет места.
— Прости, Амина, я был неоправданно груб, — шелестит над макушкой, и я не верю собственным ушам. Мужчины не извиняются, по крайней мере, так всегда утверждал мой супруг.
— Не беспокойтесь, я уже забыла об этом, — лгу неубедительно. Не умею, а надо бы научиться.
— Амина, если нужна какая-то помощь… — он опускается на одно колено, облокотившись о второе. Аккуратно берет меня за запястья, на одном из которых остались синяки, ведёт по ним большим пальцем. Его ладони обжигают сильнее горячего чая в моих руках, взгляд исподлобья ранит — слишком много в нем жалости. — Деньги, жилье, связи… Обращайся, я могу…
— Нет, — перебиваю его, отдергивая кисти.
Мужчины никогда не делают ничего просто так, а именно у этого я особенно не хочу оставаться в долгу. У меня и так проблем хватает, но ещё… мне дико не нравится моя реакция на его близость. Бережные прикосновения, терпкий запах, бархатный голос, теплый взгляд — все в нем будоражит какие-то неизведанные струны моей души. Это неправильно. Я замужем. Пока что…
— Спасибо, но мне ничего не нужно, кроме такси на утро, — строго отбиваю каждый слог, проводя границу между нами. Красную линию, которую пересекать запрещено, прежде всего, мне. Иначе получается, что Марат был прав.
Попытавшись встать, я чуть не опрокидываю кружку себе на колени, но Герман перехватывает ее, так спокойно, будто не чувствует жара, и убирает с грохотом на стол. Буквально доли секунды созерцаю его сгорбленную спину, напряженные плечи, не зная, что будет, когда он повернется.
— Ладно, будь по-твоему, — оглядывается на меня, выдыхает, разжимает ладони, что были стиснуты в кулаки. — Утром я сам отвезу тебя, куда скажешь. А пока отдыхай. Спокойной ночи.
— Спокойной.
