Вот такую — обмотанную в кровавую простыню — принял меня.
— Сейчас я тебя искупаю. Будешь сопротивляться — искупаю насильно, — предупреждение, не иначе.
Шмыгаю носом. Его сильные руки раздевают меня. Не хочу насильно, пусть делает что угодно, лишь бы снял боль. Ему хочется верить, даже если нельзя.
А я точно знаю — ему верить нельзя. От таких бежать нужно, а не верить.
Эмин понес меня в ванную. Оголил бледную кожу. Положил в мешок красно-белую простыню.
И начал мыть.
В некоторых местах его прикосновения будто не доходили до нервов — я не чувствовала его рук.
На груди.
На животе.
На бедрах.
На шее. На шее было страшнее всего. Особенно когда Эмин чуть сжимал на ней пальцы, чтобы отмыть кровь. Я задыхалась под его грубыми движениями, которые сминали мою кожу, как пластилин.
Еще недавно родительский дом был для меня всем. А теперь приходится подчиняться безумцу, которого я едва знаю. Стоять голой перед ним в душе.
И быть послушной, чтобы больше не получать пощечин.
— Можно… хватит? — тихая просьба.
Эмин недовольно поджимает губы. Кровь еще кое-где осталась, но я едва стою на ногах. Он видит это и меня щадит.
— Где моя мама, Эмин? Кто такой Анархист? Откуда ты его знаешь?
— Много вопросов, Диана. Ты все узнаешь позже.
В махровом полотенце становится намного лучше, чем в грязной простыне.
Но Эмин и не думал оставлять меня в покое.
Через несколько секунд губ коснулось холодное стекло.
— Пей. Обезболивающее. Тело нужно обработать.
Янтарная жидкость тотчас же обожгла горло. И губы. Меня не просили пить. Мне приказывали. Наклонили голову и вылили жидкость в рот, заставляя откашливаться.
— Мне кажется, я сейчас умру, — из глаз брызжут слезы.
Так больно не было никогда. Я даже не помнила, как те отморозки задели мое плечо ножом, пытаясь избавить от одежды. А теперь я чувствовала эти раны.
Его жестокие руки касались их и совсем меня не щадили. Обрабатывали, забинтовывали. Быстро и совсем не нежно. Хладнокровно. Как хирург, которому приходилось в день зашивать десяток ран.
— Только с моего позволения, Диана. Все, что принадлежит мне, погибает с моего позволения.
Не придаю значения его словам.
