Шлемы их слепили, как солнце, и мне пришлось заслонить глаза. Когда Цицерон вышел из носилок, наступила полная тишина. Претор провел его к низкой трибуне, стоявшей рядом с алтарем. Принесли в жертву овцу. Из нее вытащили внутренности, и гаруспики, исследовав их, объявили предсказание:
— В конечной победе нет сомнений.
Над нашими головами кружили вороны. Жрец прочел молитву, а потом Цицерон заговорил.
Не припоминаю, что именно он сказал тогда. Звучали обычные слова: свобода, предки, сердца и алтари, законы и храмы, — однако я в кои-то веки слушал его, но не внимал ему. Я глядел на лица легионеров — обожженные солнцем, худощавые, бесстрастные. Некоторые солдаты жевали мастику, и я попробовал посмотреть на происходящее их глазами. Цезарь набрал их, чтобы сражаться против царя Юбы и Катона. Они перебили тысячи человек и с тех пор оставались в Африке. Они проделали сотни миль на переполненных судах. Они совершили продолжительный дневной переход. А теперь выстроились в Риме на жаре, и какой-то старик говорил им о свободе, предках, сердцах и алтарях — для них это ничего не значило.
Цицерон закончил свою речь.
Царила тишина.
Корнут приказал легионерам трижды крикнуть в знак приветствия.
Ничто не нарушило тишину.
Цицерон спустился с возвышения, забрался в носилки, и мы двинулись вниз, мимо большеглазых оголодавших детей.
На следующее утро Корнут пришел повидаться с Цицероном и рассказал ему, что африканские легионы ночью подняли мятеж. Похоже, люди Октавиана прокрались в темноте из предместий в город, просочились в лагерь и пообещали солдатам вдвое больше денег, чем мог дать сенат. Тем временем докладывали, что главные силы Октавиана движутся на юг по Фламиниевой дороге и находятся в каком-нибудь дне пути от Рима.
— Что ты теперь будешь делать? — спросил Цицерон претора.
— Покончу с собой, — был его ответ.
Так он и сделал — тем же вечером. Вместо того чтобы сдаться, Корнут прижал к животу острие меча и тяжело упал на него. Это был благородный человек, и он заслуживает того, чтобы его помнили, хотя бы потому, что он единственный из сенаторов решил поступить так.
Когда Октавиан приблизился к городу, большинство виднейших патрициев вышли, чтобы встретить его на дороге и сопроводить в Рим. Цицерон сидел в комнате для занятий, при закрытых ставнях. Из-за спертого воздуха было трудно дышать. Я время от времени заглядывал к Цицерону, но тот как будто не шевелился. Он смотрел прямо перед собой, и его голова благородных очертаний в слабом свете из окна напоминала мраморный бюст в заброшенном храме. В конце концов он заметил меня и спросил, где расположился Октавиан. Я ответил, что он поселился в доме своей матери и отчима на Квиринале.
