Вода показалась тёплой и ничуть не перехватывала дыхание. Он забрёл по грудь, щупая дно ступнями, однако ила в этой суровой реке не было, только камень и песок. Тогда он нырнул, набрал пригоршню дресвы–всё, что угодило под руки, — и стал мыться. Растирал голову, шею, плечи, грудь и чувствовал, как разгорается кровь, а очищенная кожа начинает дышать окружающим пространством–воздухом и водой.
За полчаса он отмочил, отмочалил, отскрёб с тела всю накопившуюся грязь вместе с омертвевшей кожей и вышел из воды словно новорождённый — розовый, очищенный плотью Аракса. Подбросил дров в костёр и лёг на землю, раскинув руки.
Он слышал шорохи шагов сестёр, крадущихся к берегу, хромое шарканье ног вотчинницы на лестнице. Слышал их разговор о том, что надо бы достать уцелевшую бочку с вином целомудрия из реки. Он слышал, как его ругала вдова, что бочку не удержали чуть не сгубил свадебный напиток. Мол, хорошо, что упала в ледяную воду, а то бы, оставшись на берегу, вино скисло и опозорило невест.
Он не внимал ни голосам, ни звукам, ни прочей суете, ибо мир сузился до круга, освещаемого пламенем, и что находилось вне его, перестало существовать.
Далеко за полночь Ражный пришёл в дубраву и только там обрядился в облачение поединщика. После омовения и очищения огнём все запахи воспринимались остро, ярко, как в знойный летний день, хотя с рассветом потянул студёный ветерок и на синем от цвета лаванды ристалище выпал белёсый иней. Он не ступал на этот цветочный ковёр, хотя, пос тарой традиции, мог искрестить его своими следами вдоль и поперёк по праву первого, явившегося в рощенье. Говорят, нетронутая ногой, отдохнувшая от битвы земля напитывала аракса силой тех, кому приходилось здесь единоборствовать и побеждать.
Он уступил это право сопернику, точнее, сопернице…
Молчун сел под столбом солнечных часов, однако был не единственным зрителем; все другие до поры незримо таились среди деревьев, присутствие людей выдавали вороны, рассевшиеся на нижних ветвях дубов."
"Соперница появилась на восходе, причём двигалась от солнца, пронизывающего дубраву багровым и уже слепящим огнём. Казалось, она нисходит вместе с утренним светом, божественно сияющая, пока недосягаемая и воздушная.
