На костях Марины Викторовны станцевал, как ни крути. Что теперь люди-то скажут? Ребята наши, а?

– Да какие ребята, Даша, ты о чем? Только ты да Гена и остались, остальных Комбар под себя подмял, тусуются теперь под ним... А у меня выбора не было, меня могли арестовать, сфабриковать дело – да что угодно, раз кому-то понадобилось президентское кресло! А так – я отдам этот чертов клуб, а взамен мне обещали место председателя горспорткомитета. Вот и буду руководить, а футболом этим пусть тот занимается, кому захотелось!

– Эх, Коля-Коля..."

"Больше Даша ничего не сказала, мягко отстранила Николая и, тяжело поднявшись, пошла в кухню, загремела там посудой, накрывая стол к ужину.

* * *Москва, это же время.

Виктор Иванович Коваль курил перед распахнутым окном. Внизу шумели дети, проносились машины, на лавке под большим старым тополем о чем-то оживленно беседовали три старушки. Даже жара не заставила их остаться дома. Старый журналист напряженно смотрел на сиротливо лежавшую на столе телефонную трубку. Его рука с длинными нервными пальцами то и дело тянулась к молчащему аппарату, но в последний момент замирала.

– Ну же! – произносил он, чуть задыхаясь от невыносимой духоты. – Ну, сделай это сам, будь мужчиной!

Но телефон молчал, и невидимый собеседник пожилого человека не торопился вести себя так, как подобало мужчине. И это особенно расстраивало его. Информация, полученная от одного знакомого обозревателя, глубоко потрясла Виктора Ивановича: внук, родной и горячо любимый внук, совершил такую подлость, что в голове у деда это просто не укладывалось. Как мог мальчик, воспитанный в семье, где слово «честь» имело вес, а слова «мужское достоинство» не были просто красивой пафосной фразой, опуститься так низко, что приличному человеку и руку-то ему теперь протянуть будет зазорно?

Звонок раздался только в половине восьмого вечера, когда Виктор Иванович уже отчаялся дождаться и прилег в спальне.

– Алло... дед, ты меня слышишь? – глуховато прозвучало из трубки, и он сразу перешел в наступление:

– Да как же ты мог! Как ты мог... поганец! Как ты посмел наговорить такого на нее?

– Погоди, дед, дай мне объяснить! – попытался вклиниться молодой голос, однако Виктор Иванович не слушал:

– Я не желаю больше общаться с тобой! Она сделала тебя тем, кто ты есть, – а ты предал ее, продал!

– Дед, да пойми ты! Марина мертва – ей все равно! А меня прижали так, что не вывернуться!

– Дурак ты, Колька! Прижали? Значит, было за что тебя прижать! Но наговаривать на Марину ты права не имел, это не по-мужски – валить на человека, который уже никогда не сможет оправдаться.

– Да кому нужны ее оправдания, дед? Бандитка – и так все понятно...