— Что с ним опять сделалось? Какая муха укусила?

Егор тоже хнычет, и Юля принимается ворковать с сыном, чтобы хоть как-то поднять себе настроение. Костя начинает убирать со стола, я — помогаю. Но еще — жду.

— Пойду его укладывать, слишком много впечатлений, — говорит Юля. — Помнится, кто-то мне пенял за то, что я не соблюдаю режим.

— Давай, — натягиваю на лицо улыбку.

Костя заканчивает складывать в посудомоечную тарелки и уже готов улизнуть с кухни, но я преграждаю ему путь.

— Сначала ты объяснишь мне, что происходит.

Он всплескивает руками и пятится, как будто я наставила на него пушку.

— Лея, я могу ошибаться… Но Платон изменился, а у вас с ним все по-другому. Совсем не так, как у него было с моей матерью…

— Так дело в Оксане?

— Дело никогда не было в ней. И сейчас она тоже не причем.

— А в чем тогда дело, Костя? Ни черта он не изменился. Ты видел, как он себя вел сегодня. И что-то мне подсказывает, что ты один здесь понимаешь, почему это произошло.

— А ты не понимаешь? — горько спрашивает Костя. — Я однажды уже пытался намекнуть, но с тех пор между вами с Платоном многое изменилось!

— Намекнуть? Когда?

Но Костя молчит.

— Костя, я хочу знать, почему он опять замкнулся в себе! Потому что я была уверена, что смогла… Смогла разбить этот чертов панцирь, в который он прячет свои эмоции, но смотри-ка, не вышло! Так чего я не понимаю, Костя? Чего я не учитываю? Почему твоя мать уверяет меня, что он никогда не признается в любви? Откуда такая железобетонная уверенность?!

— Потому что он никогда ничего не чувствовал к моей матери. И не смог бы почувствовать.

— Почему?!

— Я не могу, Лея… Не могу. Прости.

Костя вылетает из кухни раньше, чем я успеваю остановить его. Внутри меня кипят эмоции, и я хватаю первую попавшуюся вымытую чашку, чтобы швырнуть ее в стену.

Взгляд падает на веселые буквы на боку чашки, когда я замахиваюсь:

«Любимой мамочке».

Мои пальцы деревенеют.

Чашка разбивается, когда падает на пол. Меня трясет так, как будто температура моего тела взмыла до рекордных сорока градусов за несколько минут.

Костя возвращается на кухню и видит осколки.

— Это была Юлина чашка, я ей подарил.

— Придется подарить другую, — абсолютно чужим голосом отвечаю я.

Пересекаю холл, поднимаюсь по лестнице. Распахиваю дверь спальни.

Платон не спит.

Он поднимает голову и смотрит на меня. В глазах боль. Но мне от этого не легче.

— Как ее звали?

Каждое слово причиняет мне боль, но Платону — еще больше. Сердце обливается кровью, когда его лицо бледнеет, а он, сам того не осознавая, снова трет грудь. Там, где у него должно быть сердце."

"— Как звали твою первую жену? — говорю я громче, как будто он мог меня не расслышать в абсолютной тишине.

Единственный звук — это его жесткое дыхание. Платон дышит все тяжелее.