Может, это давило на сердце, когда я разлепила припухшие веки, рискнув окинуть взглядом лежавшего совсем рядом со мною мужа.

Растрёпанный и в чём мать родила поверх измятых в пух и прах простыней… Притягательнее греха. Поразительно, как он так долго проходил неокольцованным. Как ни одна из тех роскошных великосветских хищниц, которых я повидала в Москве, не сумела его к себе приковать…

Он же создан для… для того, в чём исключительно преуспел. В памяти начинали всплывать самые яркие моменты умчавшейся ночи, и внутри поднималась волна нестерпимого жара. Боже мой, и это после целой череды почти бессонных часов…

Это пугало. Откровенно пугало.

Я хотела его. Сильно, отчаянно.

Нет, не просто хотела. Всё куда хуже.

Я вдруг осознала, что моя жизнь никогда уже не будет прежней. Я никогда уже не буду прежней. И всё моё существование разделилось на «до встречи с ним» и «после».

Всё безумно запутанно. Всё сложно. Всё очень непросто.

Но сердцу до метаний паниковавшего разума больше не было дела.

И мне почти всерьёз захотелось никуда не уезжать. Предоставить тот большой равнодушный мир самому себе. Остаться в этом коттедже. Не вылезать из этой постели.

Но я всё-таки вылезла. И осторожно, чтобы его не будить, пошлёпала в душ.

Мне почти удалось искупаться.

Намылившись и почти смыв с волос душистый шампунь, я вдруг оказалась прижатой к обнажённому мужскому телу. И тело это со всей бесстыдностью демонстрировало, что его хозяин решил составить мне компанию отнюдь не только для того, чтобы помыться.

— Доброе утро, — хрипло пробормотал он мне на ухо.

— Доброе… — сподобилась я на ответ.

И долгое время после мы ничего друг другу сказать не могли. Магия ночи уверенно штурмовала раннее утро.

Я отвечала на каждый его поцелуй и каждую ласку с готовностью, которая пугала меня и заставляла молчаливо стонать уставшее за ночь тело. Но бушевавшее внутри жаркое пламя вытравливало всякую мысль пожаловаться на подобные неудобства.

Разъединить нас под силу было только тому самому жестокому внешнему миру, поджидавшему нас за стенами коттеджа.

И он это, кончено же, сделал.

Мне едва-едва удалось вывернуться из его объятий, чтобы как следует почистить зубы, когда ожил его телефон.

Уваров скосил на него помрачневший взгляд, а я приподняла брови, пока старательно скомкивала содранное с кровати постельное и, стараясь удушливо не краснеть от воспоминаний, заталкивала его в стиральную машину.

Телефон выдохся, но зазвонил снова.

— Наверное же, что-нибудь важное, — я захлопнула крышку и выпрямилась. — Может, кто-нибудь из дома волнуется? Мы же… мы вчера никого не предупредили.

— Вообще-то я оставлял сообщение, — с неохотой признался супруг, посматривая на смолкший телефон, лежавший на краю обеденного стола.