Плохой из него злодей, не пафосный.

И вот настал тот момент, когда осталась я, решетка, что отделяет меня от свободы, и тот, кто дышит в темноте. Страшно…

Памятуя слова родственничка о голодном состоянии неведомой зверюшки, я поближе к себе придвинула чан. Не скажу, что похлебка пахнет вкусно, но, помня свое голодное детство, как любую заплесневелую краюху была готова сгрызть с голодухи, понимала, что и так сойдет.

– Ну, – выдыхаю я, – за Родину! За Сталина!

Маразм, вернись, я все прощу. Страшно-то как!

– Э-эй… – Как его позвать-то? А вдруг он не один? – Цып-цып-цып…

Дышать стали чаще.

– Гули-гули-гули, – не прекращаю я.

Во тьме вспыхнули две красные точки. Боже, я знаю, я к тебе никогда не обращалась, но молю: если не выживу, внуку помоги. За дочь не прошу, у нее вредитель есть. Боже…

– Тоже нет? – нервно сглатываю. – Тогда последнее. Кыс-кыс-кыс! – Голос срывается.

Если выберусь, отправлюсь в санаторий. Ну их к орфографической матери, эти другие миры с их обитателями!

Из тьмы в полосу света выступило нечто. То ли я с ума сошла, то ли селекционеры местные живут с диагнозом шизофрения.

– Мама, – вякнула и попятилась к решетке. – Прелесть какая.

Ну что, Ирма Львовна, давай прощайся с жизнью, пока время есть. Пожила ты долго, весело, добра нажила достаточно, по завещанию и так все внуку отходит. Стоп. Нельзя мне умирать, у меня внук в плену.

– Стоять! – властно приказываю, а сама распрямляю спину.

Внешне это нечто напоминает… да ничего оно не напоминает. Лысый, цвет не разобрать при таком-то освещении. Ростом мне по грудь будет – и это в полусогнутом состоянии. Лапы четыре, перемещается в основном на задних, активно помогая себе передними. Конечности довольно мощные, причем задние короче передних, а когти даже при таком освещении видны хорошо, ибо большие. Туловище дугообразное, поджарое, отчетливо видны мышцы. Хвоста нет, зато по позвоночнику торчат шипы. Морда похожа на кошачью, увеличенную в несколько раз. Челюсти выпирают, обнажая зубы. Впалые глаза окружены, как ни странно, очень пушистыми ресничками, надбровные дуги выдаются вперед. Уши…

– Да они издеваются, – сплюнула я в сердцах. – И у тебя уши, как у кролика!

У этого зверя действительно были кроличьи уши, которые он сейчас прижимал к массивному черепу.

И так мне обидно стало, что жрать меня собрался непонятный монстр с такими нелепыми ушами, такая злость взяла, что весь страх пропал.

Рассмотреть чудо-юдо я ухитрилась за долю секунды, он и среагировать не успел, как я схватила половник.

– А ну, прекратил скалиться, я тебе стоять велела! – скомандовала я."

"Зверь застыл. Задумался, наверное, с чего это жертва такая наглая.

– Я поесть принесла. Да не себя, – нахмурилась, видя воодушевленное слюноотделение в свою сторону. – В чане вон еда.