Маша поджала губы, но кивнула. Цокая каблуками, девушки исчезли где-то в глубине зала, оставив после себя ощущение пустоты и неловкости.
Первым молчание нарушил Платон:
— Твоя сестра всегда такая?
— Какая?
— Будто ей весь мир что-то должен, — Платон смотрел на меня тяжелым взглядом. Было видно, что он зол: челюсти напряглись, губы плотно сжаты. — Почему ты позволяешь так с собой обращаться, Павла?
— Как именно? — я с вызовом взглянула в его взбешенные глаза.
— Твоя сестра только что прилюдно оскорбила тебя, а ты смолчала. Вот как.
— Мне надо было начать обзываться в ответ? — огрызнулась я.
— Нет конечно, ты не опустишься до такого, — вздохнул он. — Но и позволять вытирать об себя ноги нельзя.
Мы замолчали. В сгустившемся вокруг нас пространстве явственно потрескивало взаимное недовольство. Сквозь его плотную завесу с трудом пробирался окружающий нас ресторанный шум — звяканье посуды, негромкие разговоры и ненавязчивая музыка, льющаяся откуда-то с потолка.
Отвернувшись от мужчины напротив, я с тоской думала, что, по-видимому, не слишком вписываюсь в его представления о правильном поведении.
Конечно, в чем-то он был прав — я никогда не умела пускать в ход когти, защищая себя. Особенно, когда речь шла о моей семье — маме и сестре.
Они всегда выступали против меня дружным фронтом — мама и Диана. Наступали, оттесняли меня с моих позиций, и не давали вернуться на них обратно, охраняя завоеванное с агрессией, достойной лучшего применения.
Поэтому я и сбежала от них в свое время, устав бороться. Под предлогом, что так мне ближе ездить в училище, поселилась у бабушки, сведя общение с мамой и Дианой к максимально возможному минимуму.
Я вздохнула и повернулась к Платону:
— Ты прав. Я не умею защищаться так, чтобы моя сестра оставила меня в покое. Моё «нет» она не слышит. Для нее, в принципе, не существует такого слова, — я усмехнулась.
— Драться с ней бесперспективное дело — она сильнее меня физически. Да и не буду я так опускаться. Я могу, конечно, попробовать поставить ее на место, сказав что-то язвительное или ехидное — это я умею. Да вот только Диана не понимает таких вещей. Чтобы до нее хоть что-то дошло, мне нужно обложить ее трехэтажным матом.
— А ты не хочешь? — глаза Платона вдруг изменились. Царившая в них мрачность исчезла, сменившись насмешливостью. — Или не умеешь?
— Умею, — буркнула я. — Но не хочу унижать себя. Мне проще отойти в сторону, чтобы не попасть под ее плевки, чем пытаться заткнуть ей рот.
— Отвези меня домой — я устала, и хочу переночевать у себя, — попросила я, когда мы вышли из ресторана и подошли к машине. И правда, от всех событий сегодняшнего дня, тело сделалось ватным, а в душе царила сумятица и странная опустошенность.
Мужские руки обняли меня.
