Подруга в этом не признавалось, но у неё на лице ведь написано, что она тоже не уверенна в способности моего мужа сдержать свой разрушительный гнев.
— Свет, ты сама всё понимаешь. А я просто свихнусь, если прямо сейчас не узнаю. Будто мне и без того мало головной боли. Просто… согласись, на Алексеева это совсем, совершенно не похоже. За всё время, что мы тут работаем, он дольше чем на день никогда не пропадал.
Я зря стала проговаривать свои наблюдения вслух — так они обретали отчётливую форму, звучали ещё убедительнее, ещё страшнее.
— Понимаю. Лиль, я всё понимаю. Езжай, — она отошла к стойке, забрала с неё мой несостоявшийся в обед. — Я это в холодильник пока положу. Вернёшься и пообедаешь.
Она посмотрела на меня очень пристально.
— Ты ведь вернёшься, верно?
— Само собой. Рабочий день в самом разгаре.
Подруга вскинула к глазам запястье с часами:
— Так, если через час я от тебя весточки не получу, я на офис Ахматова полицию натравлю.
Невзирая на всю нервозность, я умудрилась коротко рассмеяться.
Полицию надо было вчера вызывать. Прямо к нам на дом. Потом что происходившее вчера ночью на кухне иначе как преступлением против здравого смысла не назовёшь.
Совершенно неуместные воспоминания…
— Обо мне не беспокойся. Серьёзно, Свет, обо мне стоит меньше всего беспокоиться.
— Неужто? — подруга окинула меня выразительным взглядом. — Ты, Лиль, конечно, и в пять утра после целой недели беспробудной гульбы будешь выглядеть красоткой, но…
Да знала я, знала. Бледность, тусклый взгляд, тени под глазами от недосыпа. Вот уж где красотка, ничего не скажешь…
— Не критично, — я сунула телефон в сумку и поправила лацканы пиджака. — Это всё поправимо. Мне только нужно узнать, поправимо ли всё в случае с Алексеевым.
— Ну, бог в помощь, — Света отправилась в подсобку вместе с обедом. — Но я не шучу. Жду час и вызываю подмогу.
Вот так полетели к чертям все мои намерения забыть о вчерашнем, начать поиски съёмкой квартиры и планирование своего ближайшего будущего.
Всё собою затмила тревожная информация от Милованова.
Из-за перманентного стресса работавшее на всю катушку воображение рисовало инфернальные картины.
В итоге наименьшим злом мне уже начинало казаться банальное избиение."
"И я знала, если это случится, Герман ни за что не будет скрывать того, что натворил. Не будет замалчивать, не будет отнекиваться и прятаться от ответственности. Он примет последствия с гордо поднятой головой. Потом ещё заявит, что Алексеев недостаточно получил. Что стоило лучше стараться.
В вопросах утверждения власти Ахматов предпочитал открытость, и все его намерения, все его действия отличала прозрачность. Да, это я. Я это сделал. Потому что это моё право — право сильного. Я отстаиваю, я защищаю, я беру своё.
