Доски гнулись и ходили ходуном под его ботинками – он был тяжелым, а пол старым.

Черная тень в колпаке, словно материализовавшаяся из книги, которую он держал под мышкой, неслышно и легко скользнула на лестничку и в мгновение ока очутилась уже наверху.

Архипов ходил в отдалении, поддевал ногой то старые газеты, то мешок с тряпками и что-то бормотал себе под нос.

Последний шанс. Упустить нельзя. Он и так испортил все, что мог испортить, этот здоровый белобрысый мужик. Он не должен догадаться, или дело пропало, а он уже почти догадался. Он знает все необходимое для того, чтобы догадаться, и тогда все, все напрасно!"

"Колпачок вздрогнул и шевельнулся, съезжая на лоб. Пришлось вжаться в стену и не дышать, чтобы он не заметил.

Старый дом, метровые стены, никто ничего не услышит. Отличный шанс. Лучшего и ждать нечего. Понесло же его на чердак – как раз туда, где проще всего убить. Убить и избавиться от него навсегда.

Ждать пришлось долго, но не зря, не зря! Пусть декорация выстроена не так хорошо, но все равно никто ничего не узнает.

Никто и ничего.

Может быть, поднять колпак, чтобы в последнюю минуту, падая, он увидел лицо того, кто так ловко и умело провел его?

Эта мысль вызвала восторг. Да-да, именно так! В последний момент снять колпак и засмеяться ему в лицо! Он будет принесен в жертву, как животное, как бык или овца, но он имеет право знать, кто принес его в жертву, тупое самоуверенное существо, думающее, что оно умнее всех!

Архипов оступился, чихнул, выругался и повернулся к тени спиной.

Тень скользнула по стене и замерла за углом, почти у него за спиной.

Архипов вдруг насторожился и оглянулся.

Все тихо. Пылинки танцуют в широких и горячих лучах. Дверь – он чуть-чуть пригнулся, чтобы посмотреть, – по-прежнему открыта.

Чего ты боишься, придурок? Чердака, как будто тебе пять лет?!

Шее стало холодно, и кожа под короткими волосами как будто покрылась мурашками.

Архипов еще помедлил – неприятное ощущение не исчезало, – а потом подошел еще чуть-чуть поближе к низкому грязному оконцу. Оно было открыто настежь. Он знал, что выглядывать ни за что не станет – бездна однажды наказала его за слишком легкомысленное отношение к ней.

Пыль под оконцем оказалась почти уличная, жесткая, серая, стоял какой-то ящик, и темнела полоса. Архипов нагнулся и провел пальцем.

Полоса замыкалась в круг, и утлые доски были темнее, как будто здесь рисовали темной краской.

Нет, дорогая Лизавета Григорьевна!

Круг ни при чем.