Кроме неё никто не мог взять.
Она была ужасно сильной и невероятно слабой, той самой, которую мама в пять лет поднимала на руки во время снегопада в декабре.
Той самой, которая, стискивая зубы, выбиралась из отчаяния и боли после выкидыша.
Той самой, которая ещё летом сидела у меня в квартире на Пархоменко и, давясь собственной болью, дарила мне шанс.
Другая бы не смогла, сил бы не хватило.
Другая бы испугалась.
А моя Вика смогла.
Я почему-то в один момент понял, что по-прежнему оставался для неё самым главным человеком, самым мужественным человеком, самым сильным.
И за это я себя ненавидел.
— Ну что, Стрижницкий? Ты будешь поздравлять меня? — Оттолкнувшись, с вызовом спросила Вика и вздёрнула подбородок, а я видел, что замёрзла, нос покраснел, и её удлинённое пальто бежевого цвета с меховой оторочкой по вороту ни капельки не спасало.
— Буду. Ресторан давно заказан и ждёт тебя.
— Ты знал? — Вика вспыхнула и ударила кулачком меня в грудь.
— Я был в этом уверен, — улыбнулся. Усадил в машину, сам был за рулём, Вика ёрзала по своему сиденью, наклонялась к заднему, перетряхала сумку.
Сегодня на Вике было пудрового цвета платье. Атласное, гладкое, скользящее.
Но вот одного аксессуара на ней не было.
Миниатюрная, тонкая, почти прозрачная бархотка из органзы, украшенная камнями. И камушек такой свисал прямо в яремную впадину в форме звёздочки.
Я туго сглотнул, глядя на то, как на её шее натянулось это украшение.
А Вика, подойдя к столику, медленно опустилась на своё место.
Закинула ногу на ногу и, глянув на меня из-под ресниц, улыбнулась.
Она поняла, куда я смотрел.
Она поняла, на что я так пристально глядел.
И после того, как официант принял заказ, она, чуть наклонившись ко мне, тихо прошептала.
— Это, конечно, не чокер. Но мне показалось, что с чего-то уже можно начать. Да, Олег?
Я ощутил, как у меня в штанах все потяжелело.
Внизу живота запульсировало неуправляемое желание.
А тонкая ладонь скользнула от колена выше к бедру.
— Почему ты молчишь? — Пряча глаза за пушистыми ресницами, спросила Вика.
— Я, я….
— Слушай, Олег. — Она наклонилась ко мне и, проведя губами по мочке уха, тихо произнесла.— Ты же тоже меняешься. Ты же принимаешь меня такой, какая я есть, с моими загонами, с моим азартом, с моим желанием первенства. И теперь тебя это не беспокоит. Потому что ты меняешься. С детьми меняешься. Дэн тебе в рот заглядывает, потому что ты с ним разбираешь дела, Вероника пищит потому что ты говоришь с ней о новостях на немецком.
