Змеиный мох (СИ)

И эти слова – насквозь лживые: «Потерпи немного, родная, скоро все закончится»…

Может, я уже пережила самую острую боль, но воспоминания неизменно вызывали тоску – глухую и темную, как ноябрьская ночь…

=7"

"Вечером я, как обычно, пошла на речку. В купальнике, который надела первый раз. И это было… просто фу. Как будто нарушила священный ритуал. Никакого момента силы. Плюхнулась в пахнущую болотом реку и поплавала вниз и вверх по течению, наматывая ежевечерний километр. Только и всего.

Вернувшись домой и приготовив ужин, я открыла бутылку «Кота-негра»[1] - моего любимого, красного полусладкого.

Конечно, последнее дело топить горести в алкоголе, но я твердо решила: эти две недели буду делать все, что захочу. То, чего обычно себе не позволяю. Есть доширак с плавленым сыром и бутеры с копченой колбасой. Пить вино больше одного терапевтического бокала. Забью на зарядку – хватит плавания. И да, буду ложиться спать глубоким ночером, а вставать к полудню.

Впрочем, вино – ничего другого я не пила – служило для меня не только расширителем сознания, но и неким волшебным ключиком-коммуникатором. Я была из тех мрачных интровертов-социофобов, которые на первой стадии опьянения внезапно становятся милыми, обаятельными и привлекательными существами.

Здесь это было неактуально, но имелось у вина еще одно магическое свойство: оно снимало панический «страх сцены».

У меня был абсолютный слух и объективно роскошное контральто. К тому же я знала миллион романсов и народных «страдательных песен», люто востребованных на любых бабских посиделках. И вполне прилично аккомпанировала себе на гитаре, хотя никогда специально не училась. Но в трезвом состоянии меня зажимало так, что и рта открыть не могла.

Даже если рядом никого не было. Но всего один бокал вина творил чудеса – я запросто спела бы на стадионе, чувствуя себя звездой-гигантом.

В этом не было ничего странного. При всей моей замкнутости никто не назвал бы меня робкой и стеснительной. Скорее уж жесткой и холодной. Мне просто не нужны были люди, только и всего. И даже небольшое количество избранных я могла терпеть лишь в гомеопатических дозах. Как Хома Брут, спрятавшийся в начерченный мелом круг, не пуская ничего и никого извне.

Пожалуй, только Славка знал меня хорошо, да и то мне бы в голову не пришло плакаться ему в жилет.

Я могла с ним ругаться, орать на него, пожаловаться на что-то в общих чертах, попросить практической помощи. Но грузить своими проблемами, зная, что человек воспримет это близко к сердцу и будет за меня переживать? Нет, спасибо, не надо.

Так вот, пение – это тоже было слишком интимно. То, что шло глубоко изнутри. Но алкоголь стирал границы, выпуская за их пределы совсем другую Надю. Которую в трезвом состоянии я не показывала никому.