Единицы писали, что получили удовольствие от первого раза, и их тут же заваливали насмешками, потому что это обман.

Чувствую, если б я туда, на эти форумы решилась бы когда-нибудь (ну мало ли, вдруг с ума бы сошла окончательно) выложить историю своего первого раза, меня бы вообще забанили. И если б говорила, что уже на следующее утро мне хотелось. И потом — тоже. И постоянно. И смотрю — и хочу.

Наверно, это со мной что-то не так. Болезнь какая-то, до Алиева никак не проявляющаяся. А с ним… Или это он такой? Как это я раньше на него смотрела и не хотела? Вот как? Странно же!

А может…

А может, хотела? Уже тогда? Просто не понимала? Ведь отвечала же я на его поцелуи насильственные? Отвечала.

А если б меня кто-то другой так поцеловал? Я на секунду представила, как меня целует, например, Ваня Евсеев, парень, с которым я делала курсовую, и который оказался по милости Аслана в больнице, и меня аж передернуло от отвращения. Даже просто представив, что прикасается… Нет уж!

Аслан, не подозревая, что я в своей голове примеряюсь с поцелуем к другому парню, мирно жевал бутерброд и посматривал на меня.

— Поехали покатаемся? Тебя бабушка с ночевкой отпустит?

Я замерла, понимая о чем он говорит. С ночевкой. Наверно, в этом чудесном доме, где мы в первый раз… Где он… Опалило огнем, кажется, полностью, везде. И щеки, и шею, и живот, и между ног. Пришлось бедра сжать непроизвольно.

— Отпустит… — я свой голос не узнала, хриплый какой-то, сорванный. Развратный.

Судя по еще сильнее потемневшему взгляду Аслана, он тоже впечатлился. Встал резко, мотнул головой на выход.

А я полминуты еще сидела, собираясь, чтоб встать, чтоб ноги не дрожали. Столько обещания было в его взгляде. Столько голода.

Аслан весело смеясь, попрощался с бабушкой, потоптался в прихожей.

— Я тебя на улице подожду, в машине, — крикнул и вышел.

А я отправилась в комнату.

Бабушка смотрела ""Песню года"". Повернулась ко мне, вздохнула.

— Иди сюда, Катенька."

"Я подошла, села рядом с креслом, на пол, положила голову ей на колени, как всегда делала, с детства. Защемило в груди, стянуло. Такая родная, такая близкая. Сколько раз я так сидела, обнимая ее? В детстве, когда падала и ударялась, когда оценки получала плохие, когда на соревнованиях проигрывала… Точно так же я сидела, прижимаясь к ее коленям и воя от ужаса и боли, когда мама умерла. А она гладила и утешала. И тогда тоже. И теперь. Гладит. Успокаивает. Утешает.

— Он хороший мальчик, Катенька, я вижу. Молоденький, конечно. Но не старика же тебе. А он хороший, цельный, серьезный.

— Ба…

— Я вот маме твоей не смогла в свое время сказать… Но она, бунтарка, и не слушала меня, не сидела никогда так, как ты, котеночком не сворачивалась, ласки не искала…

Она редко говорила о маме.