И рядом никого, кто бы помог… больно!

Следующая неделя — смесь разных, порой противоречивых, эмоций. Меня кидало из крайности в крайность по всем фронтам.

Сначала я брала себя в руки и рассуждала, как человек почти что закончивший медицинское учебное заведение — последствия черепно-мозговых вполне исправимы правильной терапией и реабилитацией. А это, надо отдать должное Зарецкому, в моем лечении присутствует в полном объеме. Но в любой момент в голове могло щелкнуть, и я впадала в состояние, граничащее с паникой. Мне начинало казаться, что его заверения просто бред, и никакие улучшения меня не ждут.

Меня начинало потряхивать, сердцебиение учащалось, о чем победно громким звуком сообщал монитор. Медсестра подбегала ко мне, делала укол и тут же сообщала Зарецкому, если тот был в зоне доступа. Он приходил ко мне, садился рядом, брал за руку, которая, надо сказать, уже потихоньку начинала обретать чувствительность, и говорил. В основном умными словами про нейроны и рецепторы, которые после введенного в вену лекарства уже плохо усваивались мозгом. Доводил меня до глубокого спокойного сна.

Потом я снова и снова удивлялась, как же ему не надоедало раз за разом объяснять мне механизм работы опорно-двигательного или речевого аппаратов.

То же касалось и наших отношений с этим гадом. Меня бросало в разные стороны, как маленькую хрупкую шлюпку во время десятибалльного шторма. Он несколько раз предпринимал попытку оправдаться за тот день. Но как только я понимала, о чем пойдет речь, помимо скованного тела, сжимались еще и внутренности. Я могла только мотать головой и тихо выть — слов-то сказать не могу, а слышать очередную ложь не в состоянии. Не хочу, Дмитрий Сергеевич, не хочу ещё одну порцию лапши на мои уши — казалось бы, единственный не пострадавший орган.

Не нужно мне врать, я все равно не поверю ни единому вашему слову!

И он останавливался. Если истерика была слишком сильной, просто фиксировал меня, чтоб не сделала себе чего-нибудь, и терпел, пока я не угомонюсь.

А у меня опять что-то щелкало внутри, и я понимала, что тупо наслаждаюсь его тихим голосом, его горячими руками и ощущением близости. Я ненавидела его за это, а еще больше себя. Слезы текли по щекам, а я впитывала его тепло, ругаясь на чем свет стоит на свое дурацкое нутро, требующее его любви.

Неделю под его наблюдением провела вот в таком подвешенном состоянии. Наблюдала за его стараниями меня вытянуть из лап болезни, тайно надеясь, что причина не просто в угрызениях совести. Невозможно с таким усердием заниматься мной только из чувства вины."

"Не знаю, что мне даст знание о его истинных эмоциях, смогу ли когда-нибудь простить, если он попросит, но продолжаю с упоением подмечать такие небольшие нюансы в его поведении, от которых ноет сердце.