Но конечно, ничего такого он не сказал, лишь ободряюще улыбнулся и указал рукой вперед: ползи, дескать, партизан, и ничего не опасайся."
"Они проползли метров сто и разом свалились в подвернувшуюся по пути канаву, заросшую свежей весенней травой. На дне канавы зеленела вода, оставшаяся здесь от растаявшего снега, и это было неудобно, но выбирать не приходилось. Да и долго засиживаться в этой канаве Стариков и Лысухин не намеревались. То, что они должны были сделать, много времени не требовало.
— Значит, такое дело… — сам себе сказал Лысухин.
Неожиданным резким рывком он приблизился к Воробью и таким же резким рывком выдернул у него из рук автомат.
— А-а… — растерянно произнес Воробей, ничего не ожидавший такого выпада.
— Цыть! — свистящим шепотом произнес Лысухин и приставил к горлу Воробья нож.
Как нож оказался в руках Лысухина — о том, наверно, не мог бы сказать даже он сам. Лысухин действовал автоматически.
— Вякнешь хоть слово или дернешься — перережу глотку! — злобно оскалившись, прошипел он. — Я понятно сказал?
— А-а… — еще раз произнес Воробей. Он явно не понимал, что творится.
Зато все прекрасно понимали Лысухин со Стариковым. Сейчас они играли спектакль — мгновенный, предельно рискованный, спектакль без зрителей. Воробей не был в этом спектакле зрителем, он был таким же актером, как и Стариков с Лысухиным. С той лишь разницей, что смершевцы отчетливо понимали суть и конечную цель этого спектакля, Воробей же не понимал абсолютно ничего.
— Что такое? — шепотом спросил Стариков.
— Ползи сюда, поможешь! — сквозь зубы проговорил Лысухин.
Стариков, стараясь не потревожить застоявшуюся на дне канавы воду, пополз к Лысухину и Воробью. И когда он приблизился почти вплотную, Лысухин нанес неожиданный резкий удар по голове Старикова. Стариков охнул и обмяк.
Конечно же, это был не удар, а лишь видимость удара, имитация, хорошо разыгранная часть спектакля. Точнее сказать, часть плана, который Лысухин и Стариков претворяли сейчас в жизнь. Но Воробей ни о чем таком даже не подозревал, поэтому он принял этот удар за чистую монету и отчаянно испугался. Кто эти двое, что они задумали, для чего один из них отобрал у него, Воробья, автомат и приставил нож к его горлу?
— Вот, — продолжая скалиться, проговорил Лысухин, глядя на Воробья, и вынул из кармана обрезок веревки. — Пока он не очухался, свяжи ему руки, да покрепче. Умеешь?
— Да-да… — пролепетал Воробей.
— Тогда — приступай! — Лысухин провел ножом перед глазами Воробья. — Да гляди у меня!..
Воробей ползком придвинулся к неподвижно лежавшему Старикову и принялся связывать ему руки.
— Готово! — испуганным шепотом произнес он. — Уже…
— Ползи сюда! — приказал Лысухин. — И — разгружайся!
— Что? — не понял Воробей.
