Обметая голиком у порога заснеженные валенки, старик любопытно спросил:

— Зачем, паря, милиция приезжала?

— Это оперуполномоченный НКВД, — сказал Степан.

— Однако штрафанул тебя? Совсем темный сидишь.

Иготкин рассказал тестю суть разговора с чекистом. Темелькин, привычно усевшись у печки, достал из кармана полушубка кисет с самосадом и трубку.

— Пошто не сказал упалнамоченному, мол, дурной Темелька завалил Шамана? И тайга, мол, Темелька спалил…

Степан еще больше нахмурился:

— Ты понимаешь, что за это будет?..

— И-и-и, пустяк будет… Много бед — одна ответ.

Кому мой жизнь надо? Бабы нет, дочки нет. Совсем один живу. Шибко долго живу. Надоело. Тьфу!..

— Выкинь такие мысли из головы. Живи, пока живется. Умереть никогда не поздно, — глядя в окно, строго проговорил Степан.

— Тюрьме помирать лучше. Казна землю зароет.

— Не мудри, отец. Начинай-ка готовиться к большому промыслу. На будущей неделе уйдем всей артелью в тайгу до самой весны…

Оперуполномоченный пробыл у Колоколкина больше часа. На крыльце он пожал руку вышедшему его проводить хозяину, запахнул полы мохнатой дохи, сел в кошеву и наметом умчался из Лисьих Нор.

Столь теплое расставание еще больше встревожило Иготкина. «Знать, угодил Иван Михалыч чекисту. На кого же они накатали донос: на меня или на Чимру?.. А может быть, на обоих сразу?» — мучился в догадках Степан, хотя прекрасно понимал, что угадать это невозможно.

Сверх всяких ожиданий Иготкин узнал отгадку вечером этого же дня. В потемках, когда в избах засветились керосиновые лампы, пришел к нему Колоколкин. Был Иван Михайлович невесел. Разговор завел какой-то никчемный. Вроде и сказать что-то важное хотел и как будто чего-то остерегался.

Степан не любил влезать собеседникам в душу, поэтому от прямого вопроса воздержался и заговорил о предстоящем промысловом сезоне. Узнав, что выход артели в тайгу планируется уже на следующей неделе, Колоколкин неуверенно возразил:

— Пожалуй, рановато, Егорыч. Надо бы еще с недельку повременить, пока погода устоится.

— По моим предположениям, пока доберемся до промысловых мест, с погодой все станет нормально, — ответил Иготкин.

— Человек предполагает, а Бог располагает.

— Кажется, ты сегодня не в духе?.

.

Колоколкин вздохнул:

— Эх, Егорыч… Живем пнями в лесу, молимся колесу и не ведаем, что вокруг творится. Промышляем зверя да птицу, а НКВД нас, будто несмышленых куропаток, в свои силки запутывает да под пулю подставляет…

«Откровенная провокация», — подумал Степан и, памятуя наказ Чимры — не ввязываться в политические разговоры, строго сказал:

— Не пойму, Иван Михалыч, куда ты клонишь…

— А клоню, Егорыч, к тому, что попали вы с Темелькиным на крючок НКВД и положение ваше, прямо сказать, незавидное.