За эту «прогулку по минному полю», как назвали проход в британском парламенте, мне немало попало от всех. Кто-то возмущался: «Зачем это нужно?!» Кто-то доказывал, что одной принцессой ничего не победишь, кто-то обвинял в дешевом популизме…

Всем, кто обвинял, я хотела бы предложить пройти по такому полю. В предыдущий день семеро мальчишек, играя на разминированном поле в футбол, подорвались и погибли.

Так вот, я в защитном жилете попыталась пройти по заведомо разминированной полосе и могу сказать, что это очень страшно. А каково тем, у кого нет ни жилетов, ни минеров, кому, как этой девочке Хелене, приходится каждый раз, отправляясь за водой, рисковать своей жизнью, тем, кто просто вынужден жить среди минных полей?!

Но ведь эти поля не сами выросли на их земле.

Можно обвинять повстанцев разных мастей, можно говорить о политической нестабильности. Я не политик, я гуманист, я знаю одно: если бы Британия не поставляла мины любой из сторон, не было бы Хелены или погибших семерых мальчишек. Не было бы Розалинды, потерявшей нерожденного ребенка вместе с ногой, не скакал бы Хуан на одной ноге, опираясь на железный штырь вместо второй…

И таких примеров не просто тысячи, их сотни тысяч! Семьдесят тысяч только погибших от мин, а сколько калек!

Мне возражали, что наши мины поставлены против мин советских.

Я отвечала:

– Значит, запретить нужно все вообще!

Чем больше я говорила, тем большее раздражение вызывала у политиков всех мастей, особенно раздражала парламент. На меня ополчились так, словно я, прогулявшись ради собственного удовольствия, вдруг решила обвинить парламент Британии во всех человеческих грехах.

И вот тогда я впервые почувствовала страх. Это совсем другой страх, не тот, что испытываешь на минном поле, а тот, что не отпускает и посреди оживленного европейского города.

Впервые возникла картина автокатастрофы. Когда-то я боялась, что меня могут уничтожить, чтобы освободить место для новой супруги принца. Теперь все эти мысли были так далеко…

Я не мешала Чарльзу жениться второй раз, я уже не мешала королевской семье, вернее, мешала ей не настолько сильно, чтобы меня замечать вообще.

Но теперь я мешала другим, куда более мощным силам, тем, у кого были возможности привезти в несчастную Анголу пятнадцать миллионов мин и разбросать их по всей стране, где больше нет и еще много лет не будет нормальной жизни.

Эти силы куда мощней рассерженной королевской семьи.

Но есть что-то сильнее страха. Там в госпитале или среди искалеченных людей совершенно забываются прежние проблемы, кажутся такими мелкими, убогими. Удивительно, среди убогих хижин, убогой жизни убогими кажутся заботы нашего обеспеченного, сытого и незаминированного мира. Мы просто не представляем их жизни, как и они не верят в возможность нашей.