Бургомистр и свита – это, навскидку, еще дюжина. Получается, тридцать с небольшим.

Влас вздохнул, натянул на лицо шарф, взял в руки саперную лопатку. Действовать нужно аккуратно, но быстро, пока еще хоть что-то видно. Потому что включать фонарик в непосредственной близости от усадьбы опасно. Может заметить кто-нибудь из охраны.

Он работал быстро, сцепив зубы. Где лопаткой, где голыми руками. Он откопал их всех. Тридцать шесть человек. Все мертвее мертвых. Тридцать шесть мужчин и ни одной женщины. То ли от работы, то ли от чего-то еще в ушах зашумело. Курить захотелось просто невыносимо сильно! Влас уселся в стороне от разоренной могилы, сдернул с лица шарф, концами его вытер перепачканные в земле, дрожащие руки.

Выбил из прихваченной у Грини пачки папиросу, сунул в рот.

Вот и сделано дело… Дело сделано, а результата нет. И расспросы тех, кто спасся из Гремучего ручья, ни к чему не привели. Они ничего не знали. Или молчали. По злому умыслу ли или из страха, еще предстояло выяснить. Ему еще многое предстояло выяснить. По перепачканной грязью щеке скатилась слеза. Влас зло стер ее тылом руки, сделал глубокую затяжку, такую, что аж засвербело в груди.

Не знал он сейчас, радоваться ему или убиваться от того, что результата нет. Сердцем чувствовал, что хороших новостей для него нет и не будет. Но он же следователь, он не сердцем должен думать, а мозгами!

Вот сейчас докурит папиросу и подумает. Очень крепко подумает! Если потребуется, снова землю будет рыть. И в окрестностях усадьбы, и на территории. Потому что он должен знать! Потому что без правды как ему теперь жить?..

За спиной что-то хрустнуло в тот самый момент, когда непотушенный «бычок» полетел к ногам.

Влас обернулся с той стремительностью, которую выработал в себе еще в молодые годы. В молодые годы выработал, а в зрелые не растерял.

Поначалу он подумал, что это Зверобой. Не усидел в засаде, решил проведать, как там товарищ командир. Фигурой и ростом похож, шапка меховая на голове. Раз шапка, значит, точно не фриц.

А потом человек шагнул к нему, и в одночасье стало ясно, что и не Зверобой это, и не человек…

Мужичок в грязной, залитой чем-то черным телогрейке, в сбившейся на затылок шапке-ушанке, с худыми запястьями, торчащими из коротких, не по росту, рукавов.

Все это было бы нормальным, если бы не лицо. Лицо у мужичка было не-человеческое. И не нужно быть следователем с двадцатилетним стажем, чтобы это понять. Для того, чтобы это понять, достаточно вспомнить рассказ Зверобоя. К Власу приближался не человек, а восставший мертвец. Сам ли откопался или с его помощью, Влас не знал. Знал он только одно: вот это черноглазое, большеротое существо голодно. И голод его такого плана, что прямо сейчас нужно решать, что делать: уносить ноги или вступать в бой.