Он спас, а вот что получилось… Из огня да в полымя получилось.
Насчитал он восемь человек. Или уже не человек? Тут уж как посмотреть. Если останется время на смотрины. Пока по всему видать нет времени ни у пацанов, ни у него.
Кольцо из упырей сжималось медленно, но неуклонно. У пацанов из оружия только автоматы и осиновые колья. С автоматами, наверное, можно было попробовать упырей одолеть. Если стрелять в башку, и чтобы не одну пулю, а с десяток. Или не одолеть, то хотя бы остановить на первое время. Вот его же, Гриню, пули остановили. И не на первое время, а надолго. Почему же не стреляют? Не потому ли, что боятся привлечь к себе еще большее внимания? А чьего внимания – вот вопрос!
Нет, есть еще один важный вопрос.
Думать и размышлять было некогда, нужно было двигаться. Из оружия у него самого только осиновый кол. И так уж случилось, что ни одного упыря он в своей человеческой жизни так и не убил. В человеческой не убил, а в не-человеческой придется. Главное – в глаза им не смотреть. И не потому, что страшно, что заморочить они его смогут. Нет, его не заморочат! Другое страшно – это ж не фрицы, это ж все свои.
За спиной кто-то заурчал. И когда успели с тыла обойти?! Григорий резко обернулся и встретился-таки лицом к лицу с Семеном Колченогим. Колченогий – это не фамилия, а прозвище. Раньше, еще при жизни, был Семен мужиком хромым и вредным, Зоську, бывало, в отсутствие Григория обижал, дурными словами обзывал. Ему и при жизни хотелось морду набить. Но одно дело – морду набить и совсем другое – убить. Потому, наверное, Григорий и помедлил. Потому, что он не убийца, хоть уже и не человек.
Наверное, спасло его то, что он не-человек, реакция упыриная спасла. Ну, и еще что-то странное. Колченогий рванул к нему, как пес с цепи, но вдруг так и замер с раззявленной пастью. Почему замер, Григорий разбираться не стал. Кол вошел аккурат между пуговицами Семенова тулупа, сначала с тихим хрустом, потом с таким же тихим чавканьем. Черные глаза Колченогого начали белеть, а из глотки вырвались булькающие звуки, словно бы он что-то пил прямо в этот предсмертный момент. Григорий вздохнул, выдернул кол, вытирать от черной упыриной крови не стал.
Дальше он шел, не глядя ни на лица, ни на глаза, не вспоминая и не запоминая имен. Упырям имена без надобности, а ему так легче. Григорий их даже не считал, хотя и стоило бы. Он молча и деловито прорубался к своим пацанам, пока пацаны его не заметили.
– Батя… – сказал Митяй еле слышно. На большее у его сына не хватило сил. Зато Григорию хватило и времени, и зоркости, чтобы понять, что именно с ним стряслось. Эту мертвенную бледность он теперь не просто видел, он ее чувствовал.
