— Теперь — к корабеллам. Я все еще адмирал.

***

Гаер — стыдно молвить — приустал. Вновь и вновь побежденный враг скидывал порченую шкуру, смеялся и бросался с новыми силами.

Арматор потратил все репешки, а запас восполнить было негде и некогда. Его бы не выпустило из круга. Да и сам, своей волей бы не вышел. Аркское поле окончательно свихнулось, не выдержав противостояния.

Верные манкурты, Эдельвейс, корабеллы, Неру — будто на другом Хоме остались. Этот был только для них, для Гаера и Арены.

Когда упал в первый раз, ему дали подняться. Арена похаживал, посмеивался глуховато.

— Хочу тинг! — заявил нагло, переводя дух. — На уговор!

Арена с любопытством склонил голову к плечу, посмотрел с доброжелательным интересом.

— Какой же уговор?

— Если ты победишь — твоя взяла. Башня твоя. Лут твой. А если я — ты уйдешь. Сольешься, как вода в нужнике, и свое дерьмо прихватишь. Тинг?

Арена хмыкнул.

— Принято, — сказал многими голосами.

И, не медля более, обрушил на арматора новый удар.

***

Первые скакали по спинам коней, точно пастушьи псы — по овцам.

Михаил поднялся, держась за стабилку свою и тупо глазел, не находя в себе сил оказаться в седло. Боялся вновь глянуть на водоворот.

— Миша!

Лин спрыгнул перед ним, взъерошенный, возбужденный. Загородил собой.

— Не смотри! Только через закопченное стекло или тень! Это танец Третьих, нельзя смотреть!

Михаил с усилием отвел глаза, уставился на Первого.

— А как же…

Осекся. Никогда не видел Лина плачущим. Вообще не думал, что Первые способны к плачу — как к усталости или дурным снам.

Потянулся к Михаилу, дунул в лицо порошком с ладони.

Плотников охнул глухо, заморгал, а когда вновь посмотрел — все было в дымчатых, глухих тонах.

— Пройдет, не бойся, Мишенька. Вот, держи, — Первый сунул ему в руки мешочек, — это лекарницы дали, зелье темные очи, пользуют тех, у кого светобоязнь. Надо бы сбросить так, чтобы людям глаза закрыть. Доберись до Волохи, до Сома, до корабеллы, а я — людей отводить.

***

— Сдавайся, арматор.

— Отсоси, — прохрипел Гаер.

Арена улыбнулся.

Арматор стоял на карачках, пытаясь отдышаться. Уши закладывало, под ладонями было мокро. Натекло с него — из него — изрядно. Как из скотины заколотой хлестало.

Но Гаер прежде сдох бы, чем отступился. За ним стояли его люди, его брат, Ивановы эти…

Гаер опять поднялся, упираясь Двухвосткой, точно палкой. Руки-ноги ходили ходуном, но арматор вновь принял стойку. Арена мог убить его, но выбрал — извести, измучить до смерти.

Кожу навязчиво защекотало, точно арматора облепили мураши.