Крокодил. Ледокол только глаза вытаращил: над плечом у музыканта выпирал гриф… Гитары?

Нил подмигнул.

— Ах, Мигелито, я надеюсь, ты понимаешь, что обрел не только синеглазого зайца, но и отца его, и брата его, и — самого лучшего друга?!

— Я стараюсь об этом не думать, — кисло отозвался Плотников, морщась, как от зубной боли.

Нил же шагнул ближе и пылко расцеловал Михаила в обе щеки. Обомлевший Михаил даже не успел оказать сопротивления.

— Терпения тебе, — пожелал Крокодил искренне, интенсивно хлопая Михаила по бокам, — удачи, хорошего настроения и еще раз — будь терпелив… Лин еще очень, очень молод, прости ему это.

— Да уж ты… Не торопись.

Проводил взглядом Нила, умотавшего своей стремительной походкой. Потер лоб — что-то странное творилось. Как будто все поздравляли его… Или провожали в последний путь.

Михаил хмыкнул, удивляясь самому себе, оглянулся в последний раз. Подхватил сумки и вышел.

Серебрянка обещала домчать их до Хома Росы, а после собиралась навестить подруг. Диких корабелл.

***

Уйти легко, по-Ивановски, вприсядку и без оглядки, Гаер не мог.

Позаботиться о Пасти, о союзниках и предателях, все это грозило хорошенько затянуться.

И Башня — новый ее отросток требовалось занести в реестр. Оприходовать, назначить ответственного. Тысяча обязанностей, но зато сколько плюшек!

Думал — забыться делами, прикрыться, притвориться. Имел право видит Лут!

Остатки совести ныли, как корни застуженного зуба. Гаер плюнул и сдался.

Второй стоял, медленно, механично выглаживая локуста.

Кобылка, завидев арматора, вскинула узкую многоглазую морду, тонко заскрипела, но хозяин ее даже не обернулся.

Арматор кашлянул, остановился поодаль. Стыдно признать — ко Второму он теперь испытывал некоторую опаску. Надеялся, что пройдет, как поносная хворь, а пока себя перебарывал.

— Куда тварей-то дел? — Спросил для разгона. — Урыл, не?

— Освободил. Что им в неволе томиться.

Второй поднял глаза — пустые. Ничего в них не было, ни жизни, ни злости.

Ни золота Манучера.

— Я знаю, что он танцевал.

Выпь сжал зубы, опустил голову и руки. Скребок сжал до хруста.

— Мне сказали. Воронку. — Проговорил трудно, словно горло его вновь держали фильтры. — После нее не возвращаются.

Тут-то Гаеру и солгать бы, и сплясать бы на костях, а лучше — махнуть Двухвосткой. Что-то подсказывало: Выпь не стал бы защищаться. С радостью бы подох.

Арматор выдохнул, закатил глаза.

Ох, Молли, Лин, это ради вас. Это единственный раз.

— Нет. Кокон. Слышишь? Голову ставлю, да что там — головку! Это был Кокон.