— Погиб мой тесть по неосторожности. В пяти километрах от нашего поста находился большой Сиблаг. Выслеживая зимой зайчишку, увлекся старик и подкатил на лыжах к колючей проволоке. Увидав человека с ружьем, часовой с вышки заорал: «Стой! Стрелять буду!» То ли не расслышал Темелькин окрика, то ли с перепугу бросился наутек, и получил в спину пулю. Зарыли его на лагерном кладбище, где погребены многие сотни заключенных, скончавшихся от измождения и непосильного труда. Там и теперь еще можно разглядеть догнивающие могильные столбики с номерами. А на просевшей могилке тестя стоит большой крест.

За мешок мороженой стерляди выпросил я у начальника лагеря разрешение на такую почесть для невинно загубленного человека.

— Что часовому было за это убийство?

— Ничего. Если б он застрелил, к примеру, лося, наверняка осудили бы за браконьерство. А человеческая жизнь в ту пору ломаного гроша не стоила. Составили акт, что охранник добросовестно выполнил свой служебный долг. Вроде бы даже несколько премиальных рублевок ретивому службисту выдали.

— Ну, надо же… А промысловая артель в Лисьих Норах после вашего ухода сохранилась?

— Кто ее возглавлял?

— Иван Михалыч Колоколкин, Царство ему Небесное.

В тридцать седьмом году расстреляли за невыполнение плана по добыче соболя.

— И племянник-чекист не помог?

— Племянника самого за мягкосердечие к «врагам народа» отправили из органов на лесоповал.

— Ну, дела-а-а… — нараспев протянул Лукашкин.

— Дела, паря, в те годы были, как сажа бела… — Степан Егорович раз за разом затянулся махорочным дымом. — Теперь, когда Хрущев разоблачил культ личности, заядлые сталинисты внушают людям, мол, брехня все это.

Никаких репрессий, дескать, не было, а была твердая власть, без которой российский народ жить не умеет. Если бы заступники того режима сами испробовали вкус сибирских лагерей да на собственных ребрах испытали твердую руку чекистов, запели бы они, голубчики, совсем другую песню.

— Я вот, Степан Егорыч, о своем отце размышляю. Если бы папаша не возглавил артель, миновал бы его тот страшный год или нет?.. — внезапно проговорил путевой мастер Аким Иванович, и тут только на ум мне пришла его фамилия — Колоколкин.

— Эх, Акимушка… — вздохнул бакенщик.

 — После тридцать седьмого такие же, нелегкие, годочки покатились. Навряд ли всегда имевшему свое мнение Ивану Михалычу удалось бы сберечь голову. Тогда ценилось единомыслие. Все обязаны были думать только так, как думает великий вождь. Малейшее вольнодумство каралось самым строгим образом. Пощады не было ни старым, ни малым… Не приведи Бог, чтобы такое жестокое время хоть в малой толике повторилось вновь. Расстреливали не только придуманных врагов, но и семьи их уничтожали под корень.